Порченная

             Глаза раскрылись тяжело, будто ржавая, до чего закисшая жестяная крышка от банки из-под сардин, давно и намертво закупоренная. Взгляд медленно всплыл вверх, неохотно выныривая в знакомою до рвотных позывов картину ублюдочных реалий.       Тот же потолок с вычурной белой лепниной, с висячей на нем, безусловно, дорогой хрустальной люстрой, а вокруг, словно тени, узорчатые фиолетовые обои, по которым через окна ползут полосы света, слегка приглушенные пышными темными шторами.       Снова здесь. Глаза, как два перекатных шарика, крутятся туда-сюда, уже без надежды увидеть что-то новое или же приятное старое. Нет, пожалуй, все на местах, как и боль. Телом лучше вообще не шевелиться: стоит лишь дернуться и сразу хочется вцепиться зубами в собственный язык. На руках повязки, на них виднеются капельки крови, болит шея, и спина тоже.       Смотреть на это тошно, чувствовать — тошно, и думать про это — тошно.       Затем чьи-то шаги — снова дворецкие. Они ходят и бродят, снуются, как черви, хотя ты их не видишь и практически не слышишь, но они ведь здесь. Каждый раз я вижу новые лица. В данный момент это была молодая девушка, может, моего возраста, а может, даже младше. У нее волосы цвета ореховой скорлупы, большие глаза, а все лицо усыпано веснушками. Если бы доброта захотела иметь типичный человеческий облик, то это была бы она. Но я не склонна верить в людей, больше не верю.       — Я принесла Вам завтрак. Пожалуйста, разрешите Вам помочь поставить подушки, чтобы я могла вас покормить, — защебетала она красивым голосом, легким, как мед, который мягко стекает по языку и не режет слух на ленты.       Получив мой медленный, заторможенный кивок, девушка ловко принялась возиться с подушками, и в нос мигом ударил запах вкусной еды. А затем, спустя минуту, в рот начала поступать первая ложка. Это был какой-то суп, прежде я такой не ела, но он был вполне съедобен и даже аппетитен. После трапезы все убрали и унесли, и я снова осталась одна, в который раз. И то, навряд ли: камеры, словно стыд, всегда рядом со мной.       Я издала громкий вздох, вновь уставившись в потолок. Хотелось бы в окно, но не могу. Много хочется, да все перехочется. В голове тем временем бурлил вязкий поток мыслей. Ведь у меня было достаточно времени, вылеживаясь, как калека, вросшая в кровать. Я вынашивала дальнейшие планы на жизнь, или на существование.       Жить ради кого-то отвратительно, словно застрявшая рыбья кость в горле. Сначала вкусно, а затем адски больно, до слез. Ради меня жили отец и мать; ради их памяти и Славы жила и я. А сейчас что у меня осталось? Одни лишь былые воспоминания о тех днях, когда я была счастлива. Как же живут люди? Нет, ради чего продолжают существовать такие как я? Ради того, чтобы жить? Нет. Ради того, чтобы восславлять погибших? Возможно. Ради того, чтобы отомстить? Безусловно, в моем случае — да.       Да, да, да и еще раз, сука, да! Меня питает одна лишь ненависть, покрытая слоем боли о погибших, о дорогих моему сердцу людях. Я найду каждую мразь, каждую сволочь, причастную к этому, заточившую нас в бункер, и жестоко разрежу каждый клочок их кожи, лица и внутренностей. Из-за слабости и боли я не хотела больше жить, жалкие ублюдки вселили это чувство в мозг, но теперь адский гнев стучит по вискам, а кровь бурлит пламенем в венах.       Так или иначе, я поняла одно: Золдики опять повторят встречу с Аллукой. Желание, добытое мной, они скорее всего не использовали, ведь, тогда я бы лежала уже в яме. Им почему-то нужно, чтобы именно я задала этот вопрос Аллуке, видимо, это его условия. Значит, у меня есть пару дней, чтобы растянуть жизнь как можно дольше.       Мне хотелось закрыть лицо руками и зарыдать от беспомощности. Но даже это у меня отняли, словно ножом отрезав последний кусок масла. Как какая-то мошка, как я могу что-либо сделать? Особенно против профессиональных убийц со способностями, да это, блядь, полный бред. А ведь у дурной еще мысли об отмщении крутятся. Смешно, и не говори. Я не Саске Учиха, я даже имен тех мразей не знаю.       «Думай, Мия, просто думай!»              Дверь в комнату неожиданно резко распахнулась, сбивая вихрь мыслей, и я, дернувшись, тут же повернула голову в сторону гостя, вперив в него взгляд. По телу прокатилась дрожь, вызвав новый приступ боли, как будто ее включили рычагом. Возможно, она выдуманная, ведь в дверях стоял мой личный мучитель: Иллуми чертов Золдик.       Он смотрел на меня не мигая, его черные глаза пожирали, впившись мне в шею, заставляя машинально издать хриплый судорожный вздох; память о его пальцах, сжимающих горло, теплилась в голове. Мне непроизвольно захотелось прикрыть шею, чтобы защититься, но, лишь на миг дернувшись рукой, я сразу же зашипела, стиснув зубы от звенящей боли. Иллуми, конечно, это прекрасно заметил.       — Не стоило этого делать, раны еще свежие, — сказал он, подходя ближе, тем самым вызвав отблеск страха в моих глазах. Иллуми быстро увидел мой взгляд и добавил следующее. — Я тебе ничего не сделаю.       — Я тебе не верю, — прохрипела я, натужно кашляя. Кажется, стоило промолчать, но колкий язык не мог сдержаться.       — Это для меня не имеет значения, — мучитель сел на стоящий рядом с кроватью стул, вперив взгляд в меня.       По коже тут же пошли мурашки, вздымая волосы на руках от липкого ощущение небезопасности, из-за него. Кашель снова раздражает горло, и внутри все горит не от злости, а от пульсирующей боли.       — Воды? — предложил Иллуми, указывая на кувшин, стоящий на тумбочке, и я отрицательно мотнула головой.       «Ничего от тебя не хочу. Уйди, и больше не возвращайся. Я тебя ненавижу».       Стиснув зубы, я лишь отвернулась в другую сторону.       — Как только ты сможешь встать, ты опять пойдёшь в ту комнату, но уже без прошлой самодеятельности, иначе это будет чревато последствиями.       Я снова почувствовала пылкий взгляд на своей шее, возможно, потому что там, под ночнушкой, расцвели яркие синие и фиолетовые цветки после его пальцев, а может, по другим причинам. Губы от этого еще сильнее сжались, прокалывая толстую кожу губ, во рту начал ощущаться соленый металл, а там, под бинтами зачесался палец.       — Ты пришел ко мне лично, чтобы сказать это? — я тут же повернулась к нему. В моих уже сузившихся глазах, покрасневших от лопнувших капилляр, горел чистый гнев. Руки дрожали толи от злости, толи от постоянного ощущение страха и усталости.       Он лишь продолжал смотреть на меня, словно на раненое животное, но без толики жалости, а так с пустотой. Как будто ожидая, когда же я наконец-то выполню свое предназначение здесь и умру тихо да бесследно. Ни слуха, ни духа, ни какой-либо могилки с именем.       Я мрачно усмехнулась от своих мыслей.       — Я пришел, чтобы ты не забывала, зачем ты здесь, — сухо произнес он.       — А потом что? — спросила я, поднимаясь на локтях, слегка раскрыв губы от боли, молча ее терпя. Не смей рыдать.       Я посмотрела ему в глаза, в черноту бездушности, и эта чернота глянула на меня. Тело машинально вновь задрожало, и фантомная боль резко пронзила шею, а вместе с ней тотчас запульсировали и синяки, начав печь, как ожоги после жуткого огня. Я слегка нервно глотнула, но взгляда не убрала, только еще больше подлила масла в огонь.       — Потом и меня убьешь? — желчи в голосе было предостаточно, я копила ее, как подколодная змея.       Он неожиданно слегка усмехнулся, но без смеха, так же пустынно сухо, будто ожидая, предугадывая в который раз мои вопросы.       — Это не мне решать.       — А что же тогда ты решаешь? — спросила я насмешливо, совсем дурея и теряя голову. Давно уже пора сойти с ума, так душе легче и свободнее. Я потом пожалею о своих словах, но не сейчас, чувствуя лишь наслаждение.       Иллуми медленно встал со стула. На его лице не играли желваки, не бурлили вихрем эмоции, не было даже легкой складки бровей. Он как будто отыгрывал своим поведением некую стабильность во всех ее смыслах. И это не могло не раздражать, вскипятив новую порцию злости и желания хоть как-то да насолить.       — Если бы мне нужно было бы тебя убить, — начал он, осторожно убирая прядь с моего лица, на что я тут же дернулась, но руку он не убрал, — такое мизерное насекомое, как ты, не стоило бы даже моего мизинца. Я взял бы пистолет и пристрелил бы тебя, не дожидаясь последнего вздоха. Ты слаба, и я знаю, что такие, как ты, часто мучительно умирают даже от такой мелочи.       Иллуми все это время смотрел мне в глаза, и только договорив, убрал руку, отойдя к двери, тут же ушел, оставив меня задыхаться в постели, глотая слезы от страха и ужаса. Пальцы до белизны комкали одеяла, словно это могло бы меня спасти, избавить от этих разрушительных чувств. Я вспомнила себя, лежащей в больничной койке, действительно слабую и беспомощную. Девочка, которая могла умереть, но не умерла. Гребанный Гарри Поттер, черт его дери!       — Мудак… — глаза вновь уставились в потолок.       Спустя пару дней обхаживаний со стороны дворецких, я начала ходить и самостоятельно есть. Пальцы так до сих пор и остались перебинтованными, им еще долго восстанавливаться. Да и меня пока никто за шкирку к Аллуке не тянет. Проснулась совесть что-ли? Хуй их знает. Скорее, хотят, чтобы Наника не напряглась, увидев мои побои еще раз. Да и Иллуми куда-то пропал, обычно он все время появляется: то лично, то через дворецких. Тут же тишина, я предоставлена сама себе.       Раньше я ненавидела оставаться одной: ждала то папу, то Славу в общей столовой. Сейчас же рада даже секунде, стараясь не задумываться о камерах в комнате. В один из таких дней я стояла возле окна, смотрела в лес и долго думала о чем-то своем, перебирая криво отрезанные волосы.       Как тут в комнату кто-то вошел. Я не обернулась, знала, что скорее всего, это кто-то из приставленных дворецких. Но на этот раз что-то было не так: не то чтобы шагов не было слышно, нет, даже ощущения присутствия человека не ощущалось, но звук двери все же был, будто бы специально. На миг все стихло, я даже перестала дышать, тело тут же напряглось, руки крепко сжали подоконник, сердце начало бешено отчитывать ритм, когда кто-то быстрый тронул меня за плечо.       Я вскрикнула от неожиданности, тут же обернувшись.       — Так это та самая новая игрушка Иллуми! — воскликнул беловолосый мальчик, сразу засмеявшись, увидев мое испуганное лицо. Его голубые глаза маслянисто заблестели, словно жир на сковородке, с таким же горячим, а потом и колючим, взглядом.       — Игрушка? — недоуменно переспросила я, все еще потерянно смотря по сторонам, наконец-то, опять натыкаясь на взгляд мальчика. И тут меня осенило.       Да это, блядь, Киллуа Золдик, только слегка младше, чем в аниме. У него торчащие белые волосы и наряды, как всегда, цветастые, не изменяет себе даже в детстве. У такой семейки бывает ли оно вообще? Не приходилось как-то об этом задумываться. В данный момент меня лишь беспокоит наличие этого валета перед моими глазами.       — Да, тебя ведь Иллуми сюда притащил! — активно закивал головой мальчик, обходя меня быстро по кругу, улыбаясь. — Хм, интересно… Как же он убьет тебя?       Я оцепенела на последних словах, грудь перестала вздыматься, резко сперло дыхание, и, казалось, на лице появился пот. Неужто до меня были еще какие-то люди, которых Иллуми тащил сюда и терзал? О, господи…       — Зачем? — слово выплеснулось изо рта так жалко, как будто на смертном одре, брови сошлись на переносице, делая и так синюшный взгляд еще больнее, еще глубже нахмуренным. И мне стало не по себе. Где-то вновь заныла шея, хотелось ее прикрыть от любопытного и юркого взора Киллуа. Даже своим отсутствием, Иллуми все так же крепко держал меня в своей клетке.       — Так велел отец, тренировки, — пожал плечами мальчик, вдруг резко ко мне приблизившись, на что я вновь охнув, уперлась спиной в подоконник.       Беловолосый схватил мои короткие пряди волос. Я сразу же испуганно зажмурила глаза, боясь пошевелиться, даже дышать. Он недоуменно их пару секунд разглядывал, пока его рот не открылся.       — Это Иллуми так постарался? Можешь сказать, не бойся, он с отцом на задании, — спросил он с насмешкой над старшим братом. Я лишь покачала безмолвно головой. Не стоит говорить об Аллуке.       Киллуа бросил едва-ли заметный взгляд на перебинтованные пальцы, обратно переводя внимание ко мне. Он отступил, тут же отойдя от меня, и я разрешила себе спокойно вздохнуть полной грудью. Сердце тем временем играло на бешеных нотах: стук-стук.       — Ты скучная, — бросил он мне, убегая из комнаты, показав, перед тем как выйти, язык.       — Какая есть, — отрешенно пробормотала я, но он уже, наверное, не слышал; голос утонул в громком звуке захлопнувшейся двери. И я тут же свалилась на пол, обессилено прикрыв тело руками, как бы обнимая саму себя.       — Все хорошо, все хорошо… — шепот цеплялся за стенки, пытаясь выйти, но и у него не получилось.       Я уснула на полу. В нос забился запах крови, заставив в испуге тут же подскочить, не смотря на истому в костях после сна, и открыть широко глаза. Передо мной стоял Иллуми, и весь мир почернел, словно его подмочили тушью. Он был весь в порезах, одетый в черную майку и черные штаны. На плечах длинные, рваные полосы, как от скальпеля; по груди шли тонкие разрезы, под которыми запеклась темная кровь. От него пахло металлом, грязью и… смертью. Взгляд у него был какой-то отрешенный, еще чернее, мрачнее, словно сгусток тени. По коже пробежались мурашки, мигом вздымая волосы вверх.       — Что… — хрипло хотела спросить я, но меня тотчас перебили, зарубив все вопросы на корню.       — За мной. — Приказал он. В его тоне четко между строк вчитывалось, что он не потерпит непослушания.       Не успев ответить, он рывком, как в первый день, схватил меня за руку, потянув за собой. Его пальцы глубоко врезались в запястье, вызывая жгучую рябь внутри, я стиснула зубы. Он, как и всегда, быстрым шагом направился к двери, мои плетущиеся ноги едва за ним поспевали. Мы молча шли по темным коридорам его безликого особняка, свечки мелькали перед глазами, как будто призраки убитых здесь. А затем мы дошли до какой-то двери. Иллуми одним рывком распахнул ее, бросив меня на пол. Я зашипела от новых порезов на локте, а затем едва не вскрикнула от ужаса.       Я упала в липкую и еще теплую лужу крови. Запах нитями ударил в ноздри так, будто внутри меня смешалось все самое мерзкое в этом мире. Людская кровь, долго остывшая, приобретает сладковатый оттенок, почти сахарный, который потом гниет на желтом языке.       Передо мной висел, связанный цепями, человек. Исковерканный, нет, изуродованный так, что я сперва не поняла, что это человеческое тело, а не вывернутый набор свиных органов. У него были перерезаны сухожилия: там, где должны быть тугие канаты мускулов, висели бессильные, белесые ленты от былых крепких рук и ног, которые болтались беспомощно. Кожа с боков, на ребрах была снята не полностью, а клочьями, как срывают обои; розовая ткань мышц пульсировала открыто. На руках не было ногтей, лишь мутные запекшиеся ложа. Один глаз зиял филигранно вырезанной пустотой, лишь кровавая сочившаяся дыра, как будто переполненный колодец.       Иллуми зашел следом в комнату, глазами указывая на меня, а затем переводя взгляд уже на прикованного почти мертвеца.       — Узнаешь ее?       — Да… — сипло прошептал тот, судорожно дернувшись цепями, машинально ожидая привычную следующую порцию мучений.       Все это время я лишь отрешенно стояла, в непонимании, почему я нахожусь здесь. Тошнота поднялась к горлу, и словно горячий узел, обвилась змеей внутри горла. Страх давил на мозг, из-за человека стоящего позади.       Иллуми подошел ближе ко мне, смотря прямо в испуганные глаза.       — Если в той комнате скажешь как надо, то я дам тебе его убить так, как ты захочешь.       — Зачем мне хотеть его убивать?— прошептала я, и голос мой был похож на рвущийся наружу кашель. Глаза, не сдержавшись, смотрели на него со всем накопленным отвращением, как на умалишенного.       Уголок его рта дернулся, словно увидев что-то поистине смешное.       — Затем, что это он убил твоего друга, — на последнем слове губы мужчины слегка искривились, как будто от вязкого комка в горле.       Голова тем временем еще натужнее заболела. Я дотронулась до щеки, чтобы узнать, не брежу ли, а затем почувствовала что-то липкое на руках: кровь. Алая жидкость, гранатовый нектар, медленно, как смола, стекающий по рукам. Больные мысли смешались в кашу, по щекам потекли тяжелые слезы неверия.       — Меня звать Славой. А ты, я вижу, схватываешь на лету, — теперь уже по-настоящему весело проговорил он. — Правда, они по камерам, пидорасы, все равно заметят, что тут что-то не так, — с напускной скукой подытожил новоиспечённый Славка, закрыв на секунду глаза, но вот только в его голосе слышно было так же раздражение, он ещё не смирился с неволей. Очнувшись, будто бы что-то забыв, парень сразу же со словом: «точно!», протянул мне руку.              — Соломия. — Выдавила, до сих пор находясь где-то у себя в мыслях, но руку все же пожала. — Приятно познакомиться. Как я поняла у нас ещё есть время? — вцепившись взглядом в его глаза, спросила я. Тот слегка пожал плечами.              — Есть-есть.       — Ты мне врешь… — прошептала я, глотая слезы, безумным взглядом тараня прикованного.       — Спроси его сама, я же предлагаю тебе выбор, — холоднокровно сказал Иллуми. — Я даю тебе возможность поквитаться, а ты послушно задашь нужный вопрос. Мне это выгодно, так же, как и тебе.       Он опустился на корточки рядом со мной, вкладывая в руки нож. Мои руки тут же опустились вниз, как сухие ветки деревьев под птицами. Железо брякнуло на пол, издав неприятный звук, на который пленник сразу же испуганно зашевелился.       — Не надо! Я поступал по регламенту, как велели с этими существами… — закричал он из последних сил. Слюна потекла по его подбородку, зазвенели цепи, навевая раздражающими воспоминаниями, что еще больше надламывало истрепанную душу.       — Ну же, — вполголоса промолвил Иллуми, смотря на меня. — Разве не приятно отомстить? Он ведь убил его, верно?       — Замолчи! Не смей говорить о нем! — я схватилась здоровой рукой за рукоятку ножа, ногтями вцепившись так же, как в тот день. Лицо покраснело, по нему видно, что я больна от этой ситуации. Мир перед моими глазами вновь поменял цвета, и они вновь темных оттенков.       Иллуми молча отпрянул, отойдя в сторону. Я же поднялась, шатаясь, подходя к пленнику.       — Назови номер на рубашке человека, которого ты убил! — сквозь зубы летели вопросы, на которые я боялась услышать ответы. Я крепко сжала нож в руке, другой сжимая рубаху, где неистово билось раненое сердце. — Назови сука!       — Говори. — Приказал Иллуми.       — Н-номер шесть, — заикаясь, выдавил пленник, словно выжитый лимон, видимо, вспоминая отвратительные методы пыток рядом стоящего киллера.       Я шумно вздохнула, сдерживая слезы, прикрыв глаза. Помня жар чужого тела, последний терпкий поцелуй и слова, что грели до самих костей.       — Его звали Слава… Его звали Слава, тварь ты!       Золдик тем временем просто стоял, прислонившись к стенке. Весь его вид показывал угрюмую бетонку: ни одной лишней эмоций, ни даже скуки. Он просто живая машина, которая была произведена на свет, чтобы убивать. Но так получилось, что Иллуми все же является человеком, ведь он отлично умеет чувствовать ответственность и ревность по отношению к своей семье, вожделение к убийству. А так же, к его удивлению, он впервые за долгое время ощутил давно забытое чувство — извращенное удовлетворение.       Это она вызвала в нем это чувство. Нет, это ее безоговорочное доверие к его словам, ее побуждение убить того, на кого он указал. Иллуми упивается этим ярким коктейлем, когда видит ее бешеные глаза, в огне которых горят осколки боли, гнева и вожделения к убийству. Он почти перестает дышать, когда тонкие пальцы сжимают рукоять ножа.       Впервые такое чувство Иллуми испытал, когда научил Киллуа убивать. Он отчетливо помнил, как точно так же он указал младшему брату на сонную артерию пленника, нацелил его руку, а затем приказал убить. Иллуми тогда обмыл лицо Киллуа кровью первой жертвы, это их семейная традиция. У Золдиков все не как у людей.       Послышались громкие крики пленника, он что-то бормотал, пытаясь воззвать к сочувствию, заставить ее остановиться. Но нож не имел рта, не умел говорить. Он скользнул в мягкое масло, не встретив сопротивления и ничего не чувствуя. Вскрывшаяся кожа треснула влажно, брызнув на нее раскалённой струей. Убивать — легко. Мстить — лучше.       — Сдохни мразь! — послышался крик, а затем нож входил туда-сюда, назад и обратно, пока белая ночнушка не стала красной, а помещение еще больше не заполнил металлический запах мертвой крови. — Сдохни, сдохни, сдохни, сдохни…       Эта девчонка постоянно шептала это слово. Видимо, ей очень больно от смерти своего друга, а теперь, убив, она должна успокоиться. Иллуми цепко смотрел на то, как тонкое тело, шатаясь, отходит назад, руки в неверии роняют кинжал на пол, а рот немо открыт, будто в крике.       Золдик понял, почему отец и мать учили его не привязываться ни к кому, кроме семьи. Никаких связей, быть и жить без друзей, иначе будешь такой же, как она: слабый, несчастный, в вечном стыде и ужасных кошмарах по ночам. Иллуми будет оберегать своих братьев от такой участи, но сейчас в неясном порыве он подошел к ней.       У этой девушки лицо опухлое и красное, под глазами синяки и слезы, глаза у нее мутно-голубые с красными крапинками, волосы кривые, все в поту, а тело трясется, как веточка, и сильно дрожит. Слабый, зареванный инструмент, чтобы узнать об Аллуке. Но отчего-то он, мазнув крови, подошел к ней. Она, на удивление, никак на это не отреагировала, стояла до сих пор в шоке от того, что сделала. Иллуми же быстрым движением мазнул кровавыми пальцами по ее щекам, на что молодая убийца широко расширила глазища, настороженно уставившись на него в полном недоумении.       Иллуми и сам не понял себя, но темная внутренняя злость взяла над ним верх. Его двадцать лет учили не поддаваться собственным эмоциям, а он поддался воспоминаниям и на миг сильно пожалел. Он тут же отправил девушку в комнату с горничной, а сам стремительно направился по коридорам.       — Иллуми, — гром среди ясного неба. Единственный женский голос, который всегда ставил его в ступор. Это была матушка, одетая в темный фиолетовый традиционный наряд. Волосы были пучком собраны на голове, а на глазах привычно установлено устройство.       — Мама, — кивнул он головой, приветствуя.       — Как прошло задание с твоим отцом? — спросила она, раскрывая черный веер.       — Той девчонки с нен не было, ее забрала призрачная труппа. Отцу пришлось убить одного из пауков, — четко сообщил матери Иллуми. А затем спустя минуту дополнил, — отец строго наказал: если мы увидим одного из членов этой труппы, бежать.       Кикио поджала губы в легком недовольстве, а затем тонкие руки, обрамленные в белые атласные перчатки, крепко сжали веер до скрипа.       — Надеюсь всем сердцем, что Киллуа никогда их не встретит, о мой бедный мальчик…       Иллуми молчал, намереваясь уйти. Но тут Кикио, хитро решила задать неожиданный вопрос, выбивший его из колеи.       — А что ты делал в комнате пыток вместе с ней? — на последнем слове, нос женщины слегка поморщился. — Зачем столько усилий ради этой… барышни? Она ведь просто одноразовый инструмент для моего сына.       — Отец сказал, что я могу выбрать те методы и действия, какие захочу. Самое главное, чтобы был ответ на вопрос, — спокойно ответил он, не дернув и бровью, но в голосе была слышна сталь, на что Кикио, изящно махнув веером, произнесла быстрое:       — Вот как… Хорошо, тогда не затягивай с этим.       Иллуми учтиво промолчал, продолжив путь в сторону своей комнаты.