Порченная

      Руки в крови. Марля, туго, до синюшности намотанная вокруг поломанных пальцев, пропиталась густой темной жидкостью; она будто бы просочилась под кожу, оставив за собой несмывающийся след. Клеймо на всю жизнь: убийца.       Я нервно дернула уголком рта, ощущая, как сухая кожа губ трескается. Хоть руки давно отмыты до белизны, а повязки поменяны, я все равно вижу красный. Он пульсирует в висках, мерещится алыми кляксами на ладонях, пятнами в клейкой темноте и даже бесстыдно врывается хаотичные, болезненные сны. Но я не испытываю чего-то фееричного или необычного. В запутанном клубке эмоций, в этом грязном месиве чувств нет ни ужаса, ни восторга. Какой в этом был смысл? Сегодня или завтра за мной придет Иллуми, тёмный жнец, и мы «за ручку» пойдем к Аллуке, где я задам вопрос. Свой magnum opus я уже совершила, а именно отомстила за убийство Славы и прожила эти жалкие крохи времени так, как велел отец.       Мной завладело хрупкое, непонятливое и неразборчивое чувство. На протяжение двух лет нахождения в этом мире я убегала от трухлявой и костлявой, петляла, задыхалась, чтобы в итоге вернутся к ней же. Вот это внутренне ощущение я и не могу облечь в одно-единственное слово — такого и не существует, в русском языке нет такого термина, чтобы описать вкус собственного поражение, которое разлагается заживо, или я уже начинаю забывать русский, который в школе сдавала на пять. Там, внутри, я ломко, с каким-то юродивым смирением приняла все: и то, что кости Славы сгниют в чужой земле без молитвы, и то, что лицо отца сотрется из памяти, и то, что месть моя осталась неоконченной.       Умру как скот, как раб — и нет меня больше. Везде нет.       — Будьте добры, если не затруднит, найдите, пожалуйста для меня штаны и футболку? — выловив во время обеда служанку, которая обычно приносит харчи, я обратилась к ней за просьбой. Голос мой прозвучал сипло, с едва уловимым надрывом.       Глаза впились в ее лицо, пытаясь отыскать там хоть тень согласия. Женщина окинула меня невзрачным, выцветшим взглядом и тут же подобралась, тихо проговорив:       — Не положено, госпожа, — и увела глазки обратно на поднос, складывая посуду.       Я криво усмехнулась, чувствуя, как брови изламываются в горькой насмешке над самой собой.       — Я не думаю, что от пару дешевых вещей вы что-то потеряете. — Мои глаза скосились на камеры, точнее на предполагаемое их место установки в углу, а затем вернулись к служанке. Даже если они это видят и слышат, ради пары вещей не зарежут же бедную женщину. — Да ладно вам, я же у вас не нож прошу, ей-богу. Пожалуйста... Тем более завтра меня уже не будет.       На последних словах воздух в комнате будто законсервировался, сделался сырым и тяжелым. На секунду в груди что-то мелко, до дрожи защемив, перевернулось. На миг я умиротворённо закрыла глаза, глотая ком в горле, а когда разомкнула веки, служанка, едва заметно кивнув, взяла поднос и вышла из комнаты.       — Я хочу проститься в таком виде, в котором пришла.

***

             Вечером за мной зашел он. Я молча стояла у окна, вглядываясь в мрак леса и зябко обхватывала руками холодные плечи. Услышав сухой звук отворившейся двери, я даже не вздрогнула — лишь сильнее сжала локти, уже мысленно готовясь идти. Ведь таково было наше с ним соглашение: он дает мне убить, а я беспрекословно задаю нужный вопрос. Могла бы я загадать желание о том, чтобы вернутся домой? Не думаю, ведь Аллука —существо этого мира, а я — иного. Чужой взгляд немигающее пробежался по моим траурным черным штанам и такого же цвета футболке, но с губ не сорвалось ни слова, лишь короткое:       — Идем.       Киллер придержал дверь и мы направились по коридорам. Они, как всегда, мрачные и длинные, и это, на удивление, дарит покой. За эти два года я заработала тревожность при виде незнакомых помещений, да и не только ее. Иллуми идет впереди, давая понять, что ни во что меня не ставит. Я вижу его спину: он одет в черные джинсы и кофту на змейке, руки расфасованы по карманах, но даже так отчетливо прослеживаются мускулы. От него так и пасет силой, с которой мне, увы, не справится. В голове тем временем пусто, сплошная засуха, ни капли воды. Я не могу или не хочу вспоминать фрагменты прошлого —хватит, уже достаточно. Достаточно того, что на нас надели ошейники со встроенной взрывчаткой; достаточно того, я попыталась задушить саму себя, достаточно того, что я продержалась около трех недель в доме самых опасных ассасинов в этом мире. Я до смерти устала жевать эту горькую кашу, говорить, чувствовать и думать про смерть.       Вот мы и дошли до последней двери. Я захожу, как и в первый раз, одна. Но рука Иллуми, холодная и твердая, как стальной зажим, впилась в мое плечо, киллер отчетливо напомнил:       — Помни о нашей договоренности.       Хмыкнув, я дернула плечом и переступила за порог, заходя в эту мерзкую плюшевую комнату, ну прям мечта педофила. На том же самом месте, выше всех игрушек, сидел Аллука, а точнее Наника раз в прошлый раз я выполнила все три условия.       Мне не хотелось стоять как огородное пугало, не хотелось бояться и неловко переминаться с ноги на ногу. Если это последний день, то я хочу быть другой, какой была раньше: уверенной в себе, думающей о том, как окончу одиннадцатый класс, а затем пойду в университет. Даже мой наряд соответствовал прошлому, и от этого становилось чуть легче.       Я стремительно подошла к Нанике, глядя в черноту дымящихся глаз. Если бы это была не реальность, я бы заливисто и хрипло рассмеялась от абсурдной картинны: на мягком пуфике сидит существо, которое, не вставая, убило больше ста человек.       Оно смотрит на меня. Жуткая, кричащая улыбка на белом, почти фарфоровом лице растягивается так сильно, что кажется — вот-вот лопнет, оставив шрамы. Я почему-то тоже улыбаюсь, но как-то криво и не так широко. Подхожу ближе, нас разделяет шаг, и тогда, глубоко вздохнув, я шепчу тихо, но четко выговаривая каждую букву:       — Как я сюда попала?       Наника перестала улыбаться. Оно или она на миг даже закрыла глаза, а затем распахнула их, в бездонных зрачках светились искорки веселья.       — Это твое желание?       — Да. — Я стиснула зубы, чувствуя, как желваки ходят ходуном. Ответ сорвался с губ мрачнее и натужнее, чем мне хотелось.       — Мы с тобой похожи, но все же разные, — сказало существо, положив руку мне на щеку, и я тотчас холодно застыла, не смея шевельнуться. — Я из этого мира, с Темного Континента, а ты из совершенно другого. — Наника сделала пауза, а затем, посмотрев в камеру, ехидно выдавила: — Ты из прошлого.              Все тело вмиг онемело, язык прилип к небу, а воздух покинул легкие. Я давно догадывалась об этом, еще тогда, возле древних пирамид, но мне совсем не хотелось, чтобы об этом узнали другие, а именно Золдики. Ноги задрожали, еще чуть-чуть — и упаду, но я себе этого не позволю, больше нет. Усмирив чувства, я отошла от Наники, сбросив ее ледяную руку.       — Вопрос был задан. — Мои глаза вперились в объектив камеры. Бессильный гнев и замешательство в моих зрачках, должно быть, были заметны даже сквозь экран.       Послышался звук открывающийся двери. В секунду, прежде чем я успела заметить молниеносное движения, Иллуми схватил меня за плечо, волоча к выходу. Я попыталась убрать его руку, лучше идти самой, чем так, с меня хватит. Но хватка была настолько каменной, что одной попытки было достаточно, чтобы это уяснить. Вслед мне смотрел уже растерянный Аллука: Наника исполнила желание и ушла. На его лице читалась едва заметная грусть: от него всегда все бегут, никого нет рядом.       Мы вновь шли по коридорам особняка. Мы спешили, спешил он, дыхание сперло, а на лодыжке появилось несколько царапин — Иллуми никогда не церемонился. Глаза видят только его спину, в который раз, и из-за этого было тяжело разгадать его эмоции. А затем перед нами возникла дверь. По ней было видно, что это вход в главный зал. Створки и наличники огромные с вычурной резьбой по темному дубу; весит она намного больше всех остальных дверей, кроме специальных. Но для Иллуми такие двери семечки, ведь он с детства открывал практически все створки многотонных главных ворот.       Как только мы вошли, в глаза ударил яркий свет, да так, что пришлось зажмурится. Проводник тут же отпустил многострадальное плечо. Я тихо вздохнула, а затем резко открыла глаза, тотчас оторопев. Передо мной стоял глава семейства Сильва, а также его жена Кикио. Рядом с ними был Миллуки, второй сын.       — Иллуми, ты выполнил задание, — сказал Сильва, кивая сыну, а затем его взор перешел на меня. — Как и ты.       Кикио с сухим стуком захлопнула веер, ее губы были сжаты в брезгливую линию, показывая неприязнь к моей персоне. Миллуки же, впервые увидев меня вживую, любопытно разглядывал, и мне стало мерзко, особенно когда я вспомнила по аниме, чем он увлекается. Его извращенный взгляд ощупывал мою фигуру, но вскоре в его глазах вспыхнула скука. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Хорошо, что я была не в ночнушке. Но как только его взгляд скользнул по груди, я не носила лифчик, мне его просто не выдавали, Иллуми впился в брата тяжелым взором. Миллуки, скукожившись, тут же опустил глаза в пол. Я была растерянна из-за этого жеста. Что это за аукцион невиданной щедрости? Я для него, что личная вещь? Сука, бред какой-то.       — Теперь нам больше не нужна эта девчонка. Ее нужно убить. Она и так умрет в этом мире — слабенькая, костлявая... Не отпускать же ее в самом деле? — расчетливо защебетала Кикио, юрко оглядываясь на членов семьи.       — Я поручил это задание нашему сыну только для того, чтобы узнать происхождение Наники. Остальное меня вовсе не интересует. — Сильва проигнорировав жену, посмотрел на сына, обращаясь уже напрямую к нему: — Иллуми, тебе решать, что с ней делать.       — Но, Сильва… — Кикио хотела возразить, но Иллуми был быстрее.       Я замерла, мысленно готовясь ко всему. Он, на мое удивление, ответил сразу, без тени сомнения, будто подготовил ответ заранее:       — Я хочу, чтобы она стала моим экспериментом. Убивать человека с прошлого было бы расточительно. К тому же Киллуа еще не пробудил нен.       Он обернулся ко мне, а затем снова к семье. Мои глаза расширились от неверия и глупости происходящего. Какой эксперимент? Какой нен? Он погубит меня, погубит... Неужели он хочет пробудить его силой, как у той девочки с лаборатории? Голова шла кругом от вопросов. Я вспомнила ужас из бункера, и ужас, настоящий, животный, наконец пробил броню смирения. Мои брови взметнулись вверх, рот беспомощно приоткрылся.       — Да будет так, — отрезал Сильва. На его лице промелькнула мрачная ухмылка, словно он предвидел подобный исход. Перед тем как уйти, он добавил: — Запомни, это под твою ответственность.       — Да, отец.       Кикио, раскрыв веер, хмыкнула и, подняв юбки, ушла вслед за мужем, за ней последовал и Миллуки. Когда они ушли, оставив нас в тишине огромного зала, Иллуми повернулся ко мне. Он, должно быть, ожидал вихря вопросов, но я молчала как партизан. У меня не было слов, ведь в голове сплошное мракобесие, в котором мне предстоит разобраться. Асассин тут же щелкнул пальцами, и перед нами мгновенно появился дворецкий.       — Завтра мы уезжаем, — сказал он, поворачиваясь к слуге. — Проводи ее в комнату.       Я пошла за слугой, чувствуя на затылке холодный взгляд своего нового хозяина. Если у меня вдруг получиться пробудить нен, смогу ли я сбежать с этого ада, учитывая смену места? Но даже, если смогу, что я буду делать дальше? Этой ночью я не буду спать, нужно срочно составить план.       На лице расползлась растерянная улыбка. Впервые за все это время у меня появился шанс, со мной еще не покончено.