У берега тихой реки

***

Умение прощать — не демонстрация слабости, а понимание того, что мы тоже не идеальны. Андрей Жадан

      Солнце печёт, не щадя никого. От него не спасает даже редкий прохладный ветерок. Он больше дразнит, чем несёт пользу. Вдобавок его лёгкий холодок убаюкивает, так и маня закрыть глаза и уснуть.       Миша останавливается, чтобы хоть немного перевести дыхание. В глазах всё больше и больше темнело. Каждый шаг даётся с невероятным трудом. Это становится главной причиной, по которой Миша больше не бежит, он просто быстро идёт, держась за прокушенный бок и надеясь, что сон не повалит прямо в дороге. Иначе никто не поможет ни самому Мише, ни Андрею.       Мысли о последнем вынуждают стиснуть зубы, сжать кулаки и продолжать идти, несмотря на жуткий солнцепёк и общую усталость. Сейчас было бы намного проще, имей Миша при себе велосипед. Тогда дорога до дома не заняла бы настолько много времени. Хотя она не такая уж и длинная, но это исключительно для физически здорового и не вымотавшегося человека.       Миша трясёт головой и продолжает идти, мысленно репетируя слова, которые скажет отцу. Этого скверного человека нужно же ещё и убедить, чтобы он пошёл к тому озеру. Здесь банальное «пожалуйста» никогда не поможет, придётся ухищряться, стараться и напрягать фантазию. Последнее сейчас даётся особенно тяжело: слишком много мыслей в голове, и ни одной нормальной.       Вообще, по-хорошему нужно привести себя в порядок и только после этого просить Юру о помощи. Однако Миша сильно сомневается в том, что успеет нормально подлатать себя. Ему точно удастся скрыть кровь, надев какую-нибудь тёмную кофту и помыв руки. Правда, времени на это нет от слова "совсем". «Закрытые» вещи мама убрала в самый дальний угол, так что придётся вваливаться к Юре при полном «параде». Он, Юра, вряд ли даже переживать будет из-за крови. По крайней мере, Миша надеется, что его отец свалит раны на типичные драки мальчишек.       Уже виднеется крыша дома, от которого ещё совсем недавно Миша отчаянно пытался сбежать. Он сейчас идёт к отцу, ощущая себя совсем другим человеком. Нет, обида по-прежнему душит, она никуда не ушла и не отпустила. Однако воспоминания о детстве в совокупности с фактом возможной смерти Андрея принуждают отодвинуть личное горе прочь. Выговорить всё отцу можно будет и потом.       — Ну почему вы купили дом здесь, а не там?! — Измученно хрипит Миша, непонятно к кому конкретно обращаясь.       Сейчас ему просто необходимо хоть немного пожаловаться на свою тяжёлую участь спасать Андрея. Плевать, что последний еле-еле дышит как раз по вине самого Миши. Он это и так понимает, но жаловаться всё равно не устанет.       На откровенное нытьё у Миши всегда есть силы, а на какое-то более важное дело — нет. В конце концов, чесать языком не так уж и тяжело, а вот передвигаться, напротив, невыносимо. Особенно, если учитывать паршивое состояние Миши. Он вообще удивлён, как всё ещё может стоять на ногах и ходить. Возможно, тут сыграл роль небольшой «отдых» в озере с Андреем. Возможно, Миша просто очень живучий.       Калитка открывается относительно легко. Зайдя во двор, Миша позволяет себе осесть на землю и немного отдохнуть. Он больше не может быстро передвигаться: боль отказывается отпускать и всё продолжает и продолжает терзать. Она мешается с противным голосом чувства вины, отчего на душе делается в несколько раз хуже.       «Миша, вот сейчас ты лежишь и ничего не делаешь, а там Андрей при смерти находится. Он же реально умереть может из-за твоей халатности! Миша, ты же фактически убил его! Ты убил его! Миша, ты убил своего лучшего друга! Сейчас же поднимайся, а то оставишь его больную бабушку совсем одну. И что сможет сделать эта рыба? Она же умрёт от горя на месте!» — вопит писклявый голос совести.       Миша вжимает голову в плечи и шмыгает носом. Головой он понимает — нужно собираться с силами, стискивать зубы и идти к Юре, а потом бежать к Андрею. Но есть одно большое «но». Оно заключается в том, что Миша сам невероятно измучен. Его натурально трясёт от усталости, его голова разрывается от мыслей, его мышцы совсем ослабли, его сердце обливается кровью из-за тягучего чувства вины.       «Слабак! Вставай давай! Вставай! От тебя зависит жизнь Андрея, он на тебя рассчитывает, ему, кроме тебя, никто не сможет помочь! Миша! От каждого твоего действия зависит не одна, а целые две жизни: Андрея и его бабушки! Вставай же! Докажи, что ты хоть на что-то хорошее способен!» — не унималась совесть.       — Заткнись, дай мне немного отдохнуть… Совсем немного… — зло шипит Миша в пустоту и беспомощно закрывает глаза.       «Это твоё «немного» может стоить жизни двух разумных существ. Тебя там, в озере, не петух ждёт, а Андрей! Андрей! Он твой лучший друг, и пострадал он именно из-за тебя и твоего тупого желания всем что-то доказать. Вот надо было так сильно бить того, кто давал тебе шанс уйти? Нужно было просто поднять свой зад и отсидеться пару дней дома, а не вести себя как свинья» — противный голос звенел в ушах.       — Он тоже виноват в произошедшем… Вот зачем он залез на дерево и заговорил со мной? Чего это ему в воде не сиделось? — Миша, откровенно говоря, сходил с ума и просто беседовал с самим собой вслух.       «Он на деревьях сидел и с тобой говорил, потому что хотел сбежать от реальности! Вот ты зачем попёрся непонятно куда? А почему вдруг решил продолжить разговаривать с Андреем? Да потому что ты от одиночества с ума сходил. Андрей тоже одинокий, а на деревья лез наверняка потому что от реальности хотел спрятаться. Его тут винить не нужно, Миша, ты сам его до полусмерти избил!» — фыркнула совесть.       Миша обречённо вздыхает и открывает глаза. Минут отдыха не хватило ровным счётом ни на что. Это будто спичка, брошенная в море. Оно от маленького огонька не способно испариться, так и усталость никуда не уйдёт от короткого перевала на земле. Пусть Миша и сидит в тени, его это не шибко-то и спасает.       Он из оставшихся сил борется с желанием лечь, закрыть глаза и провалиться в лёгкую приятную дрёму. Вроде нужно торопиться, а вроде нет. В голове появляется по-настоящему шальная мысль: а если всё-таки немножечко задержаться и позволить себе более-менее нормально отдохнуть? Андрей же такой терпеливый и выносливый… Он точно сможет подождать лишние пятнадцать минут. А может и все двадцать, а может целые тридцать, а может и вообще целый час просто полежит в озере?       Миша трясёт головой и, стиснув зубы, принимается медленно подниматься на ноги. Нельзя больше медлить и надеяться на выносливость организма «рыбки на ножках». Андрей не заслуживает подобного отношения к себе.       На ватных дрожащих ногах Миша доходит до двери дома и буквально вваливается внутрь. Внезапно на тело накатывает волна страха. В голову закрадываются самые противные и невероятно скользкие мысли. А что если Юра откажется помогать? Что если он посмеётся над мольбами Миши? Что если запрёт дома, испугавшись того, что Миша фактически кого-то убил? А вдруг Юра сам прибегнет к насилию и убьёт?       Поток мыслей лишает возможности двигаться. Миша просто стоит посреди коридора и смотрит пустым взглядом в пустоту. Решение обратиться за помощью к отцу теперь кажется глупым и максимально тупым. Да, Юра — родной отец Миши, но отношения с ним же испортились… Вдруг простые мольбы не помогут?       Воображение принимается рисовать образ разъярённого, как бык, Юры. В его руках ремень, в глазах искрится злоба, а из рта рвётся грозное глухое рычание, так сильно похожее на медвежье или волчье. Юры рядом нет, но Мише уже невероятно страшно. Вдруг его внешний вид и поступок станут последней каплей для отца? Вдруг он действительно убьёт? Вдруг поймёт, что его старший сын — сплошное позорище?       Миша прикрывает рот ладонью. Впервые дома не просто тошно и обидно находиться, но ещё и страшно. Сейчас будто бы решится нечто очень и очень важное, то, от чего будет зависеть дальнейшая жизнь. Тут нет права на ошибку, нельзя оступаться, нужно держаться ровно и шагать максимально уверенно.       Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Миша направляется в комнату, где обычно отдыхает отец. Он, судя по звуку перелистывающихся страниц, читает. Миша внезапно замирает и думает, что сейчас ему лучше умыться и подлатать себя, однако совесть напоминает об умирающем Андрее и необходимости двигаться дальше.       Сердце бьётся быстро-быстро, ладони потеют, капли солёной влаги от них смешиваются с кровью, и Миша рассеянно вытирает конечности о майку. Страшно сейчас, вот так позорно и страшно, как не должно быть настоящему панку. Да разве только эти самые «настоящие панки» оказываются в ситуациях, похожих на Мишину? Разве эти самые «настоящие панки» спасали своих друзей? Разве «настоящие панки» имеют настолько плохие отношения с отцом, который когда-то был защитой и самым лучшим другом? Да никто из «настоящих панков» с подобным не сталкивается! Это Мише так «повезло».       Миша замирает в дверном проёме и просто смотрит на Юру. Тот беззаботно читает (в пятый раз перечитывает) «Преступление и наказание», лёжа на кровати. Мише становится даже стыдно беспокоить родителя. Он сейчас выглядит невероятно счастливым и умиротворённым. Миша же снова испортит ему настроение и разозлит. А ведь раньше не было так страшно подходить к отцу! А что сейчас? Да сейчас сплошной кошмар во плоти: Миша остался без папы, когда тот жив и рядом, в семье!       К глазам подбегают слёзы, а в голову лезут воспоминания о том, как Юра утешал после драк со сверстниками, как давал советы и как крепко обнимал. А теперь что будет? Разве Юра примет так, как это было раньше?       В детстве Миша бы бросился в объятия отца, прижался бы к нему. В ответ Миша бы получил самые нежные и тёплые объятия, самые ласковые поглаживания по спине и неловкий, но такой любящий поцелуй в голову. Тогда бы чувство безопасности и комфорта захлестнуло с головой и заставило бы успокоиться.       — Пап? Можно… можно, пожалуйста, тебя? — Каким-то чудом выдавливает из себя Миша, при этом странно булькая.       Почему-то слова совсем не хотят идти, они будто скопились в один большой ком и застряли в горле, а избавиться от этого «добра» никак не выходит. Глаза неприятно щиплет, пусть Миша и секунду назад совершенно не хотел плакать. Сейчас его трясло, как ненормального, а разумом завладело глупое желание реветь. Подобное обычно ощущалось только в детстве, когда при родителях никогда не выходило сдержать слёзы.       — Что тако… — Юра отрывает взгляд от книги и не договаривает. — Миша, что с тобой произошло?! Миша!       Юра буквально отшвыривает «Преступление и наказание» в сторону, хотя обычно громче всех говорит о том, что книги нужно беречь. Это удивляет Мишу, но он не заостряет на подобной мелочи внимание и лишь стыдливо поджимает губы. Все слова в один миг забылись. Миша больше не может говорить, выходит только мычать и шмыгать носом. Слёзы всё-таки застилают тонкой пеленой глаза, угрожая в любой момент политься.       — Миша, не молчи ты! — Юра подходит и хватает сына за руки, принимаясь рассматривать их. — Кто это с тобой сделал? Что за тварь? Ку… Куда ты уже успел вляпаться? Миша, не смей молчать, отвечай мне!       — Я… я… — Миша громко всхлипывает и тут же прикрывает рот ладонью, пока в висках стучит, а сердце готовится выпрыгнуть из груди.       «Папа, там умирает мой лучший друг! Мы должны идти и спасти его, пока ещё не поздно!» — вертится на языке, но не выходит в слова. Миша совсем размяк, он совсем потерялся, он совсем отдался глупым чувствам.       — Да что ты?! Миша, не стой столбом, пошли обработаю тебя. А то изляпаешь тут всё! — Юра хватает за руку и тащит в сторону ванной.       Однако Миша фактически моментально принимается упираться и мычать, выказывая протест. Ну нет времени на себя. Нужно к Андрею бежать сломя голову. Он там умирает, а Миша сильный, он сможет продержаться.       — Миша, прекращай давай! — Громко кричит Юра, не переставая тянуть сына в сторону ванной. — Не надо мне тут свой характер показывать!       Даже сейчас Юра ругает, что вызывает у Миши противный ком тошноты в горле. Слёзы начинают сами собой течь по щекам. Кажется, будто крики Юры подтвердили, что никаких тёплых отношений больше нет и не будет никогда.       — Отпусти меня, я сам всё сделаю! — Выпаливает Миша и позорно шмыгает носом. — Мне не нужна твоя помощь! Не нужна!       «Я просто зря потерял время и лишний раз опозорился! Он мне не поможет, он сейчас меня обвиняет во всём!» — думает Миша. Его воображение успевает нарисовать самый красочный образ трупа Андрея.       — Мне не нужна помощь от человека, которому плевать на меня! Отпусти! Тебе просто важно не позориться перед людьми, а я тебя позорю! Так дай мне спокойно помереть! — Истерично выкрикивает Миша.       — Не отпущу я тебя, идиот! Не отпущу! Ты же сейчас помрёшь! — Юра дёргает Мишу и фактически силой затаскивает в ванную. — Знаю я это твоё «сам справлюсь»! Ничего ты хорошего не сделаешь, а я не хочу тебя просто так по-глупому терять! Миша, ты мой сын, мне плевать, что ты меня позоришь!       Миша продолжает сопротивляться и так по-детски плакать. Ему сейчас страшно, мерзко и просто стыдно. «Настоящие панки» никогда не плачут, тем более они не плачут перед своими заклятыми врагами.       — Так я же тебя позорю! — Не унимается Миша. — Прекрати лицемерить! Мамы тут нет, ни к чему этот тупой театр!       — Миша, ты совсем больной?! — Юра закрывает дверь и принимается искать что-то в шкафах. — Какой там театр? Я за тебя боюсь, дурья ты башка. Ты мой сын, понимаешь? Мой родной сын, появления которого я так сильно ждал!       — И разочаровался в итоге, потому что я — не Лёша! — Миша закрывает лицо ладонями и тихо-тихо скулит.       Он должен бежать к Андрею, а не ругаться с отцом, выяснять с ним отношения и спорить. Только не удаётся сказать хоть что-то про Андрея: личные обиды прямо-таки льются изо рта и не собираются останавливаться. Возможно, сейчас действительно стоит поставить все точки над «ё», а потом уже спасать Андрея.       Юра тяжело вздыхает и усаживает сына на бортик ванны, после чего осторожно берёт за руки и смотрит прямо в глаза. Вопреки всем ожиданиям, паранойе и обидам, во взгляде отца читается не гнев, презрение и ненависть, а нечто другое. Оно тёплое, родное и такое понимающее, что смотреть на это невозможно: на глазах почти моментально наворачиваются горькие болезненные слёзы, не дающие нормально дышать.       — Миша, слушай меня внимательно, — серьёзно говорит Юра. — Ты мой сын, которым я очень дорожу и которому желаю лучшей жизни. Ты думаешь, мне хочется постоянно кричать на тебя и пихать в училища?       Миша шмыгает носом и медленно кивает, пусть и вопрос не требовал от него каких-либо слов или действий.       — Не хочу, просто я не знаю, как иначе заставить тебя взяться за голову. Ну вот не хочу я, чтобы ты жил на улице и вечно голодал, — Юра отпускает руки сына и начинает копошиться в аптечке, которую достал из шкафчиков. — Ты мой сын, я тебя любым люблю, пусть ты и постоянно агрессируешь и кричишь на меня.       Снова Миша шмыгает носом и в удивлении смотрит на отца. Тот заботливо осматривает раны и принимается их обрабатывать.       — Я и сейчас за тебя переживаю, спрашиваю, что случилось, а ты не отвечаешь. А кричу я, потому что боюсь потерять тебя, — Юра хмурится, когда замечает укус на боку. — Что с тобой произошло, Миша? Что?       — Я… — Миша тяжело вздыхает и уводит взгляд в сторону, ощущая новый приток жгучей, как кислота, вины.       Юра принимается аккуратно промывать рану, отдавая сыну немного времени на точную формулировку мыслей. Они более-менее укладываются в относительно цельный образ. Однако Миша всё равно ни в чём не уверен. Человек, который казался опасным и холодным, прямо сейчас заботливо обрабатывает раны и жалеет, даря поддержку и давно забытую, но такую желанную отцовскую ласку и любовь.       Каждое действие отца причиняет противную боль, вызывает мелкую дрожь и срывает с губ жалобный скулёж, похожий на щенячий. Юра, вопреки военным привычкам, не ругает за реакцию на боль.       — Миша, я никогда от тебя не отвернусь, даже если ты начнёшь наркоманить. Ты навсегда останешься моим сыном, моим Мишей, — произносит Юра, мягко и осторожно подталкивая сына к раскрытию правды.       Юноша резко вспоминает, в каком состоянии пребывал Андрей, и вздрагивает. Да, от обработки ран невероятно больно, но настоящим адом кажется вина, рисующая труп лучшего и единственного друга.       — Пап, я чуть не убил своего лучшего друга. Он сейчас лежит возле озера. Ну которое из Тихой реки. И мой друг... Ну он почти не шевелится! Мы с ним повздорили, и он прокусил мне бока, а я его оставил на солнце, и он чуть не высох! Я во всём виноват, я должен был молчать… Мне нельзя говорить тебе об этом, но только ты можешь его спасти! Пожалуйста, бросай меня тут и иди к моему другу! — Быстро-быстро на одном дыхании говорит Миша, закрывая глаза, чтобы не разрыдаться в очередной раз.       Юра в шоке замирает и смотрит на сына, как на человека с помутневшим рассудком. Осуждения нет, но непонимание присутствует.       — Что ты сделал? — Тихо, но серьёзно спрашивает Юра, держа в руках вату, которой обрабатывал рану сына.       — Умоляю… Просто пошли со мной. Просто помоги моему другу, никто, кроме тебя, не должен его видеть. Папа, прошу, — Миша не выдерживает и принимается плакать. — Я один не справлюсь, а у него бабушка… Она совсем одна останется… А люди не должны видеть моего Андрея… Они его точно убьют!       Юра устало потирает переносицу и снова прикладывает вату к боку шипящего от боли Миши. Тот аж подпрыгивает от неожиданности.       — Сперва тебя обработаем, а потом посмотрим и на твоего друга, — изрекает Юра. — Не может быть всё настолько плохо.

***