Хорошие люди

Мехельбург стоял у моря и жил морем. Столица Зюдланда зарабатывала верфями и рыбной ловлей — в отличие от углублённого в польдеры Дрехта, там продолжали почитать Рыбохвостую, хотя в живых уже не осталось никого, кто помнил бы времена её господства. В городе было несколько храмов, изображения богини можно было увидеть в росписях и плитке, которыми украшали дома внутри и снаружи, её статуи стояли посреди фонтанов. Когда-то Герт видел её каждый день, хотя не придавал ей большого значения — его семья не была связана ни с рыбой, ни с судоходством, и Рыбохвостая для него была сказкой. Договор с ней дарил Мехельбургу спокойное, ласковое море, прирученную стихию, и за всю жизнь ни Герт, ни его родители никогда не видели шторма. — Отец, приглядишь за вещами? — к нему обращалась замотанная в несколько платков женщина. Герт помедлил, но она продолжила смотреть на него, приотпустив на пол тюк из ветхой парусины. Он кивнул, она с облегчением избавилась от своей ноши и пошла наверх, к очереди за горячим грогом. Герт закрыл глаза, но веки казались изъязвлёнными долгим бдением и он снова уставился на низкие переборки перед собой. Сон не придёт. Он не шёл уже неделю или около того; когда он вышел из леса? Дрехт казался воспоминанием из другой жизни. В глубине души он начинал верить, что Дрехта больше нет, как нет Пальцев, гарнизона возле них, причала, от которого уходили пассажирские кочи в столицу. Осталась только маленькая коча на десяток истощённых лошадей, петляющая по незатронутым бедствием каналам. Когда он вышел из леса, то успел увидеть Пальцы такими, какими они были раньше. Две скалы, освещённые рассветом, поля и луга, давно засыпанный, почти невидимый под густой порослью канал — преодолевать его с ребёнком в перевязи было сущим мучением. Мяса больше не было, и младенец всё пытался развернуться, выбраться наружу; его укусы саднили даже теперь. Герт успел увидеть огороженный частоколом гарнизон, и его, совсем не сведущего в военном деле, удивило мельтешение людей между рядами палаток и шатров. Он брёл вдоль леса к деревне между Пальцев, рассудив, что Оран наверняка вернулся к родным. Его посещала мысль о том, что мальчик мог записаться в солдаты, но что-то вело его прочь от них; если в мире было божество, которое присматривало за ним, которое хотело, чтобы он нашёл Орана, это оно отвело его от гарнизона, чётко выделявшегося на жёлто-зелёном луге. При мысли о богах по коже прошли мурашки, Герт плотнее запахнулся в сукно, которое заменяло ему и плащ, и одеяло; оно пахло сыростью и морем. Теперь он не выносил запаха моря. Когда он шёл к Пальцам, опираясь о подобранную палку — кочерга куда-то делась и он вспомнил о ней только через несколько дней — то первым, что он заметил, была наступившая тишина. Ветер крепчал с самого утра, его порывы укладывали траву сплошным полотном, похожим на вышивку гладью, но кроме его шума, больше не звучали голоса птиц и копошение мелких зверей под ногами. Потом начало стремительно смеркаться, и воздух приобрёл неестественный красноватый оттенок. Герт тогда приостановился, чтобы перевести дыхание, и увидел, как небо затягивают иссиня-чёрные тучи, идущие против ветра. — Держи, отец, — женщина тронула его за плечо и он дёрнулся, едва не расплескав грог из протянутой ему чашки. Улыбнувшись одними уголками губ, она подвинула свой тюк и села рядом с ним, сгорбившись под своими платками. — Спасибо, — пробормотал Герт, но она не ответила. В подбрюшье товарной кочи вообще мало разговаривали. Он покрутил наполовину полную чашку в руках, вслепую нашарил укрытый одеялами ком рядом с собой, ощупал его, и пока отставил её на пол. Когда он стоял у кромки леса и смотрел на море, его встревожили не тучи. Дождь был бы неприятным обстоятельством, но не более; ему случалось переживать и грозы, и град, и он вполне мог успеть дойти до домов, прежде чем первые капли пролились на землю. Издалека он не сразу понял, что именно привлекло его внимание в море, и какое-то время стоял, вглядываясь в него и не обращая внимание ни на гарнизон, из которого ветром доносились команды и разговоры, ни на младенца в перевязи. Море волновалось. Никогда прежде он не видел таких мелких бурных волн, со стороны похожих на чёрный каракуль. Разве в Пальцах не чтили Рыбохвостую даже сильнее, чем в Мехельбурге? Здесь было её лежбище, отданное ей договором. Феликс не упоминал о таких волнах. По деревне бродили люди в белых одеждах. Если местные не обеспокоены, значит, и ему нечего бояться. Помедлив, Герт снова зашагал вдоль леса, успокаивающе похлопывая младенца по спелёнутому телу. Когда он в следующий раз бросил взгляд на море — он долго избегал этого, пока вокруг сгущался почти ночной мрак, а воздух становился всё душнее, всё разряжённее — то ноги перестали слушать его. Море далеко отошло от берега, обнажив дно. Герт увидел очертания Руки, к которой примыкали Пальцы, но многого, к счастью, не разобрал. Наверняка дно было усеяно костями мертвецов, которых отдавали Рыбохвостой; от леса видно было только тёмную блестящую поверхность дна и медленно растущий водяной столп, сверкающий в последних лучах солнца. Он был высотой с Пальцы. Свет тонул в нём, в его чёрной на фоне туч толще, и его поверхность казалась живой шкурой, свободно перетекающей по его изгибам, растущей вместе с ними, пока он не коснулся облаков и не прорвал их. Это мог быть гигантский кальмар. О морских чудовищах трепались все капитаны, о них писали в газетах, но что им делать здесь, в воронке из волн и облаков, под красным, будто закатным солнцем? Герт услышал молитву Рыбохвостой, сиплое сбивчивое бормотание, но не нашёл в себе силы обернуться и посмотреть на того, кто молился. Потом у него перехватило дыхание и шёпот прекратился. Ветер снова донёс до него команду и странный ухающий звук, который Герт слышал уже не раз, но так и не понял, что его издавало. Краем глаза — он не мог отвести взгляда от колонны, которая была уже толще обоих Пальцев, шире мехельбуржской главной площади, шире и выше всего, что он видел — он заметил быстро рассеявшееся облачко дыма над гарнизоном. Ядро ушло под воду и исчезло. Коча остановилась на ночь. Он понял это по тому, как другие пассажиры потянулись наружу, хотя едва ли погода улучшилась настолько, чтобы можно было спать на берегу. В последнее время дождь то переставал моросить, то начинал снова; милостью Рыбохвостой было хотя бы то, что часть каналов не переполнилась и не размыла берега. Герт остался на своём месте. Снаружи ему мерещилось то, чего он не хотел видеть — бледное лицо внутри водяного столпа, которое вместо луны покачивалось над кромкой деревьев, и светящиеся глаза фата. Когда сознание отпускало его, рассеивалось от усталости, они приходили в его дрёму. Ветер стих, и ненадолго всё погрузилось в предгрозовую тишину. Герт ладонью почувствовал, как волосы притихшего младенца поднялись дыбом, и мелкими нетвёрдыми шажками попятился к лесу. Солнце в последний раз осветило Пальцы и белый храм на вершине, скользнуло по морю и заслонилось тучами. В воздухе стоял вкус моря и падали. Потом столп медленно и беззвучно, как во сне, опустился на гарнизон и распался на потоки воды, уносящие с собой людей, палатки, лошадей и оружие. Слава Рыбохвостой, криков слышно не было. До леса море не докатилось. Герт почувствовал на лице его влажное дыхание, оно облизнуло его и оставило нетронутым; младенец завозился и он невольно прижал его к себе. Среди кипящих бурунов он больше не видел никого живого. Если Оран остановился в гарнизоне… За пазухой что-то треснуло и острый осколок впился ему в грудь. Механизм Феликса рассыпался у него в руках, когда он достал его; воскресший ветер унёс окровавленную прядь волос, а Герт так и смотрел на потускневший, покрывшийся патиной циферблат. Если Оран был в гарнизоне, то он не успел спасти его. Море больше не успокоилось. Он не решался смотреть на него, ожидая снова увидеть, как волны складываются в единое целое, сливаются с нависшими над головой тучами, но слышал его шум даже сквозь своё лихорадочное сиплое дыхание и порывы ветра. Ноги увязали в размокшей земле; Герт перемазался ей и илом, который теперь покрывал траву как жидкая глина. Там, где был гарнизон, теперь оставались только обломки частокола, смятая, ушедшая глубоко в землю пушка, полотнища палаток, но трупов не было. Волна унесла их с собой. Деревня между Пальцами по большей части уцелела. Люди в белом неуверенно тянулись к берегу, и Герт вдруг осознал, что у них были светлые волосы. Других жителей видно не было. Стрелка механизма так и осталась на девяти часах, указывая на море. Оран маг, он мог защититься от рухнувшей на него воды; Герт ковылял сквозь слякоть и спутанную высокую траву, поминутно оскальзывался и в глубине души уже знал, что от Рыбохвостой не спасла бы никакая магия. Он почувствовал шевеление рядом с собой и придвинулся ближе, откинул край одеяла с лица. Оран, жмурясь от тусклой масляной лампы, окинул взглядом его, внутренность кочи и снова откинулся на полупустую сумку, которая служила ему подушкой. — Выпей, — Герт передал ему чашку и придерживал её, пока Оран глотал жидкий грог, больше воду, чем что-либо ещё. — Что-нибудь болит? Оран покачал головой и закрыл глаза. Он всё время спал, и Герт надеялся, что это к лучшему. Никакого другого лекарства у них всё равно не было. Он нашёл его у подножия храмового Пальца. Сначала ему показалось, что он видит чьё-то чужое тело, но он всё равно подошёл ближе, озираясь по сторонам, чтобы вовремя увидеть людей в белом. Мертвецов в белом; Герт успел убедиться в том, что эти люди были уже давно мертвы. Мальчик лежал на боку, неловко раскинув руки. К лицу прилипли волосы и водоросли; придерживая младенца в перевязи — он так и не решился его оставить — Герт сел рядом и убрал их с лица. Оран успел сгореть на солнце, лицо и руки покрывала белёсая плёнка мёртвой кожи. Герт потряс его за плечо, но он не откликнулся. Всё же отложив младенца в сторону, Герт приложил ухо к груди Орана, не надеясь услышать сердцебиение. Море гремело, окатывая их брызгами и пеной. Холодные пальцы вцепились в него, сжались так, будто он был спасительной соломинкой. Он почувствовал тепло под мокрой одеждой. Почувствовал дыхание. — Оран? Герт не ожидал, что мальчик ответит, но тот слабо покачал головой. — Я не уверен, что он пошёл со мной. Больше он ничего не говорил. Герт поднял его на ноги, сам не зная, откуда нашёл силы для этого, оглянулся на младенца, но того уже не было на камнях. В прибое мелькнула светловолосая голова взрослой женщины; длинные волосы взвихрились под накатившей волной и в следующее мгновение их не стало. На несколько дней Герт и Оран нашли приют в доме Янсенов. Тот устоял и когда Рыбохвостая забрала гарнизон, и во время шторма, который последовал потом. Женщины, совсем не похожие ни на Феликса, ни на Орана, выделили им постель и чистую одежду, намазали чем-то раны мальчика — Герт не смог смотреть на них, но потом ему пришлось самому перевязывать его обожжёные ноги и спину. Когда шторма затихли, мужчины собрали денег на оплату проезда до Дрехта и проводили до укрытого за полями канала. Орана везла пятнистая коза; он цеплялся за её шерсть в полудрёме. Глядя на них, Янсены негромко переговаривались о каком-то Иво, который ещё не вернулся. Оран проснулся, когда коча подошла к Дрехту. Герт почувствовал это сквозь неглубокое забытьё и нашарил его руку в ворохе одеял, платков и сукна. Перед глазами ещё стояла чернота леса, прорезанная лунным светом. — Я думал, что никто не придёт, — Оран говорил тихо, и Герту пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать его охрипший голос среди скрипа, шарканья и голосов с палубы. — Хорошо, что ты меня нашёл. Сон пошёл ему на пользу. Герт криво улыбнулся, помогая ему сесть и оправить одежду, проверил повязки и с облегчением увидел, что они не пропитались гноем и сукровицей. Корки на спине начинали отходить, Оран потянулся было счесать их, но Герт остановил его. Феликс за такое отчитывал; всё, что он знал про медицину, было от Феликса. — Думаешь, нас ждут? — спросил Оран. Герт не знал, что ему ответить. Дрехт встретил их так же, как других путешественников и впустил в себя без лишних расспросов. Им удалось ускользнуть от внимания магов, проверявших бумаги людей с даром, и они поднялись по узким припортовым улочкам в торговые кварталы, прошли по Музыкальной улице. Дрехт тоже оправлялся от шторма, пускай тот и был куда слабее, чем в Пальцах; краем уха Герт услышал что-то про потопленную даманскую флотилию, но не стал ни останавливаться, ни покупать газету. — Здесь раньше стоял другой человек, — обронил Оран, когда они проходили мимо лоточника с рыбой. Герт пожал плечами — после долгих дней неподвижности идти было тяжело, и он не поспевал за неожиданно быстрым Ораном. — И много лавок закрылось. — Взяли выходной, — предположил он. Оран с сомнением пожал плечами, огляделся и ускорил шаг. Дом был опечатан. Цветы у крыльца побил шторм, а потом иссушило солнце; ни мефрау Любек, ни Феликс не занесли их внутрь и не полили. Оран сорвал сургучную печать прежде, чем Герт успел вмешаться — он отвлёкся на булочную напротив. Кто-то разбил в ней окна и те теперь слепо таращились в пустоту. Сердце заныло от запоздалого предчувствия. Герт не сразу решился войти внутрь. Оран уже успел заглянуть в подвал и запереть его на засов; сжав губы, он покачал головой на его вопросительный взгляд. Кто-то постарался перевернуть всё вверх дном. Мебель в гостиной была сдвинута в центр комнаты, обивка кресел распорота и торчала шерстью и конским волосом; грязный пол устилали бумаги. На кухне стоял запах кислого молока и пива, из холодной комнаты почему-то тянуло уксусом. Оран уже спускался из спальни, и по его взгляду Герт всё понял. Он возвращался к Феликсу. Сидя без сна в коче, пропахшей мышами и влажным плесневелым сукном, он думал о том, как вернёт ему брата и скажет что-то такое, что всё изменит; слова не шли на ум, но у него ещё было время, чтобы придумать их. Он хотел увидеть его ещё раз. Может быть — он надеялся на это, хотя в глубине души уже знал, что этого не будет — Феликс всё объяснит и попросит его остаться. Его здесь больше не было. Герт всё же поднялся на второй этаж, обошёл оставшиеся комнаты, такие же разорённые и осиротевшие, потом сел у кровати и уткнулся лицом в чудом уцелевшую подушку. Она пахла мылом, солнцем и пылью, а больше — ничем. — Я думала, что тебя найдут в Авергене. Не ожидала, что ты вернёшься, ещё и с Ораном. Фрида стояла над ним, сунув руки в разрезы под карманы на юбке. Уже смеркалось; Герт вскинулся, осознав, сколько проспал, и Фрида указала наверх. — Уже уложила. Спускайся, есть разговор. В гостиной кто-то навёл относительный порядок. На полу ещё виднелись отпечатки подошв, но мебель стояла на своих местах, бумаги помятой стопкой громоздились на краю стола, за которым когда-то работал Феликс. Фрида сидела у него на наименее пострадавшем кресле; она жестом предложила Герту второе, лишившееся спинки. Она была одета в простую одежду. Можно было принять её за служанку из хорошего дома, которая вышла в город в свой выходной — раньше Фрида выбирала ткани и цвета как у богачей и аристократов, с замашкой на даманскую моду. Герт окинул взглядом её голубую суконную юбку, косынку из кружев подешевле, и сел. Ему до сих пор чудилось, что он не проснулся до конца от сна о лесе; перед глазами стояла красная шерстяная нить, размахрившаяся от времени. — Что произошло? Вместо ответа она передвинула ему расписку Банка Вадерхайма. Сумма на ней резко контрастировала с её платьем — Герт наклонился, считая нули, выведенные безликим канцелярским почерком, и не стал даже прикасаться к бумаге. — Твой гонорар. Дом, разумеется, перейдёт Орану, когда ему исполнится семнадцать. Он сказал, что ты можешь жить здесь, сколько захочешь. Как его опекун… — Фрида, где Феликс? Некоторое время она молчала, глядя на камин. От него несло мочой, но ветер из приоткрытого окна заглушал этот запах; в саду бурно цвёл чабрец. — Издержки нашей работы, Вальдемиро. Сейчас мы стараемся вытащить его из камеры смертников, и если он не станет дурить… — она снова замолкла. Герт заметил вдруг, что она выглядела уставшей и потерянной. Как этот дом, она выглядела покинутой. — Бери деньги и живи дальше. До сих пор Герт ещё надеялся услышать, что Феликс просто перебрался в другую мастерскую. Он жаловался, что в подвале тесно, летом душно, а зимой он не протапливался ни печью, ни камином. Значит, всё же тюрьма; о ней Феликс говорил с самого начала, но Герт боялся слушать его. — За что мне столько? — спросил он. Бланк банка был подлинным, с тиснением и печатью. Дата выдачи — две недели назад. На эти деньги можно было купить дом. Не в Дрехте и не в Авергене, конечно, но были и другие города — Эхт, Недервальд. Мехельбург — эта мысль ужалила Герта сильнее, чем прежде, и он поспешно отогнал её. В Хонте был хороший театр, и он был севернее, намного дальше от Дамана и Мехельбурга. Возможно, сейчас там спокойно. — Феликс не мог завести семью, она бы всё осложнила. Ты был хорошей заменой, раз он отложил для тебя столько. У него дрогнула рука. Не было нужды спрашивать, чьи это были слова, Фриды или Феликса. — Его семья всё осложнила бы для тебя и Куницы, так ведь? — не удержался он, и Фрида пожала плечами, не отрицая этого. Герту вдруг вспомнилось, как Феликс упоминал о женщинах, с которыми спал; он выбрал его потому что что-то чувствовал к нему или чтобы не завести детей? — Используй их для выкупа. — Чего ты тогда хочешь? Могу вернуть тебе место в театре. Скорцио поговорит со своим хахалем, через неделю снова будешь плясать. Или подыскать нового мужчину? — спрятав расписку обратно под корсет, Фрида нетерпеливо выпрямилась в кресле. Ни в лице, ни в цвете волос и глаз не читалось родство с Феликсом и Ораном, но манеры были те же. — Он что-нибудь говорил обо мне? Ты видела его? Она замешкалась, как будто едва не переспросив, о ком он. Потом вздохнула и поднялась на ноги, отряхнула юбку, больше не глядя на него. — Вижу, когда ему разрешают осмотреть Карла. Пока не найдёшь себе жильё — оставайся тут. Его подарки можешь забрать себе. Больше спрашивать было нечего. Едва ли мужеложец мог рассчитывать на что-то ещё, и Герт опустил голову на руки, не дожидаясь её ухода. Сколько они были вместе? Он попытался подсчитать и не смог. Зашуршали юбки, Фрида чем-то звякнула на каминной полке — должно быть, заводила часы. — Он сказал, что отдал кошек соседям. Рыжего тоже, — сказала она от порога. — Бывай, Вальдемиро. Дверь закрылась. Из темноты под закрытыми веками на него смотрели глаза фата, холодные и прозрачные, как морская вода. — Как семья, минейр? — Якоб так и не починил верх своего фаэтона, и после недавней грозы тот топорщился под странным, неестественным углом. — Ну ты, жадная скотина! — Пускай, у меня там морковь, — Герт отпихнул морду Перчика от себя и скормил ему ещё кусок. Нагретая солнцем шкура коня пахла кожей, сеном и навозом, и Герт глубоко вдохнул этот запах, дал ему наполнить себя, пропитать изнутри; ему вспомнился Вереск и как тот уносил его от фата. Где он теперь? Крепко начесав Перчику холку, он отступил от экипажа, пропуская к нему новых пассажиров. — Хорошего дня, Якоб. — И вам не хворать, минейр. Я вас сразу и не признал. Якоб причмокнул, тряхнул поводьями и Перчик потрусил вперёд, напоследок покосившись на Герта выпуклым глазом. В нём промелькнуло отражение рано поседевшего человека, но сразу же пропало; Герт вздохнул и плотнее запахнулся в куртку. Его знобило, как всякого старика. Дрехт порастал лесом. Герт уже бросил попытки разобраться, что из того, что он видел, было реально. Если деревья посреди улиц и площадей и были его наваждением, то оно оказалось на редкость прочным — каждый день он делал большой круг до театра и обратно, и каждый день поросль оставалась на месте. Аверген был затоплен Рыбохвостой. Кровавый герцог, говорили, сбежал из города за считанные минуты до её прихода, но что с ним было дальше — мертвецы или армия Новых земель — мнения расходились. Пока что новости из Зюдланда шли медленно, окольными путями, и Герт старался избегать их. Ноги болели сильнее, чем прежде. Оран постарался разобраться в остатках лекарств, которые не конфисковали при обыске, но действеннее всего было понемногу ходить, а потом распаривать их в тазу. Тогда одеревенелость проходила до следующего утра. Они не разговаривали о том, что произошло в Пальцах и до них. Оран не помнил, как оказался на берегу — хотя Герту казалось, что здесь он лукавил — а Герт не хотел рассказывать ему о том, что стало с гарнизоном. Как бы Рыбохвостая ни оказалась на свободе, Оран ни в чём не виноват. В театре уже шла репетиция. Герт послушал её сквозь распахнутые окна, стоя у крыльца, но так и не поднявшись на него. Мельком увидел ничуть не изменившегося Скорцио, и судя по музыке, тот солировал. Прежде он бы задумался, произошло это по заслугам, за деньги Фриды или через постель Солера, но теперь это не имело значения. Всё только шелуха, золотая поталь; под ней было лицо фата и его пасть. Городская тюрьма была выкрашена в чёрный. Герт раньше не замечал её, прилепившуюся к архиву магистрата, хотя часто проходил мимо, возвращаясь с репетиций. Он долго стоял, глядя на неё через улицу, как будто его взгляд мог проникнуть сквозь камни и решётки. Чувствовали ли его внутри? Ждали ли? А может быть, Феликс наконец нашёл способ окончательно от всех отстраниться и теперь не ждал никого и ничего. В глубине леса раздавался свист одинокой птицы, и в этот раз он должен прийти к ней сам. Герт развернулся, едва не потеряв равновесие на одеревеневших ногах, и побрёл вниз по улице. Однажды пасть сомкнётся. Он уже чувствовал её дыхание, и для кого-то вроде него оно несло облегчение; несуразная, неловкая жизнь растворится в лесе. Он станет частью фата. Должно быть, это произойдёт раньше, чем позже, но пока что он вернётся домой. К Орану.