Reverse! Omens

Как только дети более стойко обосновались в местной атмосфере, они решили создать то, что позже будет названо «классовое неравенство» — и так стали появляться более высокие сословия — в них вошли дети, которые и по возрасту старше, и создали больше других. Следующий образованный класс стал средним — туда вошли те, кто появились после старших и те, кто сделали несколько меньше для создания вселенной. А последним классом — низшим, стали относительно недавно появившиеся дети, и те, кто вообще не прикладывали руку к созданию вселенных. Чуть позже дети сделали условия, благодаря которым другие дети могли как подняться, так и упасть в ранговой системе. И уже многого позже вмешалась их Мама, одарив своих детей более осязаемыми телами — из того, что люди позже назовут плотью, костями, связками… Нервами, осязанием… Кровью, регенерацией… Сначала все выглядели одинаково — с бесцветной кожей, белыми, подслеповатыми глазами, без половых признаков. А потом дети открыли индивидуальность — чьи-то волосы начали со временем приобретать более рыжеватый оттенок, у кого-то волосы начали темнеть, у других — светлеть. Потом, некогда бесцветные и слепые глаза начали формироваться в подобие более привычных сейчас, радужка начала отделаться от белка, зрачок стал более четким и самостоятельным элементом, после чего стал проявлять цвет, а чуть позже — и форма. После начались изменения цвет кожи — проявление индивидуальности спровоцировало развитие пигментации. Вот только чем сильнее развивалось общество, которое выстроили дети, тем больше там появлялось недовольства и непоняток. Например, те дети, что старше, когда научились анализировать, оценивать и делать выводы, поняли, что раз уж Мама старше их, а и к тому же именно Она наделила их телом, то и относиться к ней надо с особым почитанием, с чем некоторые дети были не согласны, ибо за какие такие заслуги ее почитать, раз уж до этого она не помогала им обустраивать эту вселенную и уж тем более не помогала создавать и изучать другие? Стали назревать волнения — и жить сразу стало как-то опаснее. Когда общество было сформировано, у каждого появилась своя роль, дети перестали быть безымянными детьми — они стали придумывать имена, а за ними — статусы. И так Маму стали называть Богиней, дети стали ангелами, а более высшие были — архангелами, серафимами… Ангелы не стали оставаться на достигнутом. Они возводили здания, стали появляться коммуны — объединения, а также всякие разные штуки и приблуды, назначения которых было пока или не придуманно, или не понятно. И именно одну из таких сейчас в руках и вертел один ангелочек — это был прямоугольный предмет, очень тяжёлый, грязно-серый, с металлическими блеском — собственно и назывался этот предмет металл. Пока что это был экспериментальный образец, а потому его и был пока один маленький брусок. Сам же ангел имел светлую кожу, глаза — большие, ярко-голубые, обрамлённые светлыми ресницами — такими же светлыми, как и волнистые волосы на его не такой уж и светлой, в переносном смысле, макушке — он все больше склонялся к тому, что был согласен с теми ангелами, которые считали, что она не достойна того, чтобы перед ней склонялись и почитали Её. Только вот говорить об этом в слух было не принято. Азирафаэль — именно так и звали его — лежал на спине, на очень лёгких и удобных, бесконечных облачках, с которых вставать вообще не хотелось, и держал брусок на вытянутой руке, подставив его солнцу, наблюдая с подозрением за тем, как острые бока бруска тускло поблескивали в лучах светила. Брусочек металла, к слову, был втихую сворован из лаборатории (хоть тогда такого слова и не существовало), пока весь персонал (этого слова тоже не было) был или распущен на время собрания, или на этом собрании как раз и был. Азирафаэля все предпочитали использовать как уборщика, так что с одной стороны у него был доступ ко многим дверям, а с другой стороны его никто и не уважал. В прочем, вопросов по поводу того, как именно этот брусок оказался в руках Азирафаэля, быть не должно. — Что ж ты за штука такая? — вслух сам у себя спросил ангел, а потом, почувствовав крайне недовольную ауру, взял и поскорее зарыл брусочек к облако, а потом ещё и накрыл своим бедром прикоп. Чуйка Азирафаэля не подвела — и очень скоро к нему приблизился Гавриил — высокий архангел с темными волосами и злой душой, и единственное, что объединяло его с Азирафаэлем — это общие взгляды на отношение к Богине. Ну и… Гавриил как-бы считался начальником Азиры и нес за него прямую ответственность. И все прекрасно видели, что если бы у Гавриила было больше свободы, то он бы с радостью придушил Зиру. — Привет, голубчик, — недобро затянул архангел, нависая над ангелом — Ты случайно не знаешь, куда экспериментальный образец нового материала делся? А то кто-то увел, пока остальные на собрании были… — и посмотрел ещё таким взглядом, словно Гавриил подозревал Азиру не только в краже, но ещё и во всех несовершенных грехах. — Нет, — негромко отозвался Азирафаэль, невольно скукожившись под этим проезжающим взглядом. — Точно? — уточнил Гавриил и сложил руки на груди, сделав шажок в сторону ангела. — Да, — поморщился в ответ Азира и тоже сложил руки на груди, чуть поморщившись — И вообще, будь добр, свали куда-нибудь — солнце загораживаешь. — Ой-ой-ой, какие мы грубые, — фыркнул Гавриил, буквально нависая — Все ещё обижаешься, что я тогда случайно стрелой в тебя попал? — До сих пор болит, — туманно отозвался Азира и увел глаза, чуть поерзав саднящей пятой точкой. Кивнув, Гавриил, наконец, удалился, оставив ангела наедине с облаком и бруском, который Азирафаэль запрятал в складках своей одежды, как только остался наедине. Среди ангелов проходили массовые беспорядки — сначала. А потом к ним явилась Она — их мать, создательница, которая вместо того, чтобы выслушать и примерить своих детей, взяла и… Сослала их туда, вниз — в одну из довольно недостроенных частей — а назвали это падение. Пали все демонстранты — в их число попал и Азирафаэль, которого за собой насильно потащил Гавриил. И как оказалось, падать — это больно. А перед этим падать ещё и в кипящую серу, которая, как позже выясниться, еще и модифицирует восставших, оказалось ещё больнее. Эти ощущения… Сложно было передать словами. И, на удивление, не все демоны запомнили свои ощущения конкретно — просто по воспоминаниям все это очень и очень больно. Было. А потом — прошло, оставив шрамы и изуродованность. А ещё — крылья. Они изменились. Не то, чтобы прям сильно — потемнели и поредели, а вот количество осталось в целом прежним. А ещё всех разбросало, кого куда. Азирафаэль очнулся возле какой-реки, которая была очень и очень грязной, а также и находилась среди скал. Почва здесь грубая, каменистая — очень больно, а ещё и осколков много, которые взяли и разодрали Азире его потемневшую и грязную одежду. Он и сам, в прочем, потемнел и стал грязным — и дело не только в осколках. Падение сильно изменило его внешность — и благо, что не в худшую сторону. Некогда светлые волосы потемнели у корней, но побелели на кончиках, под глазами залегли черные многолетние мешки, а кожа побелела до оттенка промышленного мела. А крылья… Ах, некогда не большие, лёгкие, пуховые, белые-белые стали темными, пошли редкими перьями, которые местами имели потёртые участки, а эти потёртые участки поблескивали грязным металлом. Было больно. Было неприятно. А ещё и обидно — за что его-то, а? За мысли? Но он-то их даже вслух не произносил! Помотав головой, Азирафаэль всхлипнул и приблизился к костру, который кое-как развел — здесь было очень сыро — все оцерело, да и почва была не шибко подходящей для розжига. В прочем, что-то ему ещё мешало удобно устроиться. Что-то прямоугольное, острое… Сморщившись, Азирафаэль начал обыскивать свои лохмотья, пока руками не наткнулся на тот самый брусок металла, который он в складках своей одежды забыл. Брусочек, правда, местами был немного потёртым, мелкие кусочки и вовсе откололись — одним словом — брусок металла был поврежден. Ну а о его назначении Зира так и не узнал. Сначала некогда ангел уже хотел было положить металл в какой-нибудь уцелевший карман, но сзади раздался треск — по каменистой почве пошла трещина, — из-за чего и без того нервный и разбитый Зира случайно разжал руки и брусок выскользнул, а попытка его поймать привела к тому, что этот самый экспериментальный образец взял и оказался прямо в центре костра. — Твою м… Мммать, — протянул Зира и вцепился в грязные и засаленные волосы пятерней обеих рук, после чего стал внимательно следить — и удивляться. Металл не исчез, не начал портиться — в любом случае сильнее, чем есть, — но зато он начал менять свою окраску — и сначала из грязно-серого он стал красным, потом оранжевым, а потом и вовсе бело-желтым — проще говоря, Азирафаэль открыл у металла функции нагревания и накаливания. Смотря на все это с широко раскрытой пастью, Зира даже немного подвис, после чего потом решил, что оставлять металл там и дальше — глупо, а значит брусок надо достать, вот только… Как? Как его, собственно, достать? И только сейчас до некогда ангела дошло, что он не знает, как именно его тело среагирует на огонь и на раскалённый металл. Более того — он осознал, что он вообще не знает, на что способно его новое тело. А потом… А потом в голову Азиры залетела идея. А что, если ему просто обмотать руку большим отрезком ткани, быстро подцепить брусок и кинуть его в местную воду? Тряпки, по идеи, спасут его от ожжогов — по крайней мере — сильных, — а вода настолько ледяная, что остудит металл. Да он чертов гений! Просмотрев на свою тунику с толикой сожаления, падший взял и оторвал огромный лоскут ткани, из-за чего теперь любой желающий мог увидеть его бледные ноги и острые колени, которые были в синяках, царапинах, ранах и ушибах, после чего Азирафаэль намотал ткань на свою левую руку и засунул ее в костер, с удивлением почувствовав, что боли от огня не было. Зато стало не так холодно, а следом — не так тоскливо и одиноко. Появилась надежда. А потом… А потом Азира заметил, что расскаленный металл стал настолько мягким, что некогда брусок заметно сменил форму, образовав слепок его руки. Появилась пластичность. Поняв, что у падшего в руках сейчас очень податливая материя в руках, он сначала поразвлекся с ней — потыкал пальцами, помял — а потом осознал, что теперь его не может, а точно будут поджидать всякие опасности — значит, из этого некогда бруска, который начал и сам потихоньку остывать, стоит вылепить что-нибудь для самозащиты. Но что? На что этого кусочка хватит? Положив металл обратно в огонь, Зира сбросил надоедливую тряпку куда-то в кусты, и задумавшись и не заметил, что руки, абсолютно без какой-либо защиты, сами полезли в огонь, вылепив очень кривой и косой, но кинжал, сами понесли к воде… И вот уже от воды Азира очнулся. Очнулся от того, что ему больно — но не от огня или расскаленого металла, а от холодной воды. Причем очень больно. Падший быстро вынул импровизированный кинжал из воды — благо, что металл быстро остыл и застыл — и до Азирафаэля стали долетать какие-то мысли и догадки — но они были настолько далёкие и быстротечные, что он даже не успевал за них ухватиться. «Надо его чем-нибудь обточить» — прервал Зира сам себя, после чего увидел, что на почве появился разлом, в который его кинжал идеально помещался, а края разлома были идеально острыми для того, чтобы… Спустя, может, несколько минут усердного трения, на руках у Азиры был пусть и не идеальный, но подходящий для самообороны кинжал. И тогда Азирафаэль понял, что это такое — гордость, и как же это хорошо. В прочем, не дали ему нарадоваться его работой, как около Зиры быстренько собралась толпа злых и замученных ангелов-мятежников — таких же падших. И их злые взгляды не сулили ему довольному Азире ничего хорошего. — Парни, здорово, — протянул Азирафаэль и даже помахал им одной рукой, а другую, ту, что с кинжалом, спрятал за спиной. — Здоровее видали, — шикнул Гавриил, прожигая Зиру взглядом насквозь — Знаешь, нам тут надо кое-что проверить… И в следующий момент на Азирафаэля напали, довольно быстро уложив его на лопатки в самом прямом смысле — а потом занесли над его грудной клеткой кривой, но кол… Когда его тело насквозь пробили остриём между ребер — боли не было. Более того, кол просто прошел сквозь металлическую лужицу, которая от резкости удара даже немного образовала брызги вещества, в которое превратился Зира, отделив от общей массы ровные шарики разного диаметра. — Какого хххххххх?! — с неприятным удивлением зашипели другие падшие, и пока они пытались сообразить, что или кто Зира, их собрат уже сгруппировался, а потом рубанув кинжалом по потянувшейся к нему конечности, он, под композицию из болевого шипения и матершины, побежал подальше от них, в какой-то момент снова став лужицей с задорным металлическим блеском — так было быстрее, чем на своих двоих. Азирафаэль очень долго бегал и прятался от своих собратьев, но спустя время и он был вынужден к ним присоединиться — так и выживать было лучше, и было не так скучно, а заодно Зире пояснили, что напали на него потому, что заметили, что некоторые падшие приобрели способности к смене своей сущности, и вот им было интересно, досталась ли такая функция и Азире. Очень экзотический способ, откровенно говоря… И именно так и появились понятия Рай и Ад, так появились падшие и непадшие ангелы — чуть позже стали появляться понятия демоны, бесы, черти… И внизу начали создавать свой быт, свою коммуну, права, ранги… Некогда цельные дети разделились на два враждующих ответвления — ангелов и демонов.