Reverse! Omens

Двадцать первый век был весёлым, задорным, шумным, очень громким — и разумный и неразумным одновременно. Люди изменились. А за ними — и мир. Двуногие обезьяны, прямые потомки Адама и Евы, о которых после той судьбоносной встречи ничего не было слышно, смогли проявить себя как доминирующий, но не совсем разумный, вид жизни на земле — и пока Она считала их своим лучшим проектом, ангелы разбивали себе лица ладонями из-за фейспалмов, а демоны все сильнее начинали лениться — им даже ничего не надо было делать — люди делали всю работу за них, сильно облегчая чертям жизнь — ах, вот бы двуногие обезьяны ещё за них и всю бумажную волокиту писали… Азирафаэль и Кроули, между прочим, тоже сильно изменились. Азирафаэль стал больше улыбаться (не намного), в то время как его тело из-за тяжёлой работы крепчало, а мешки под глазами расползались на большую область вокруг глаз — в остальном же падший остался точно таким же, каким и стал после падения. Ну а под тяжёлой работой подразумевается его работа на то, что любовно называется адскими цехами по черной металлургии и горнодобывающей промышленности — идея не совсем оригинальная, и уж тем более не принадлежит Азире — просто когда Ад узнал, что у Рая стали появляться цеха, где они отливали себе оружие, Ад в срочном возвел себе такие же, запрягши во главу всего этого дела Азирафаэля, которого отдали в рабство распоряжение Гавриилу, который отыгрывался на Зире, у которого потом ещё и появилось погоняло «Стахановец» — не то чтобы Азирафаэль был против. Да и чему противиться, если у него были свои способы сачкануть — хитропопость у Зиры тоже была хорошо развита. «Подрабатывая» так называемым земным агентом, у него была и ещё своя небольшая квартирка в грязном и промышленном районе Лондона — поближе к своим человеческим «коллегам» по цеху. И все это время Азирафаэль не терял связи с Краули, — ой, простите, с Кроули, — змий сменил имечко. Даже наоборот — их связь только крепчала. У почти всего Рая были надежды, что Кроули со временем выдурится — вот только и без того ангел с дефектами с каждым веком, проведенным на земле в амплуа земного агента, дурел все сильнее и сильнее. У Кроули происходили сильнейшие эксперименты во всем — начиная от причёски и заканчивая моделью поведения. Пробовал эксперименты и с партнёрами — раз уж с Азирой ему было не суждено быть вместе, по, скажем так, рассовым предрассудкам, то у него в постели оказывались самые разные люди — и не люди тоже — а потому, со временем у ангела-змия, который умудрился дослужиться до архангела-змия, накопился огромный половой опыт, и даже прекрасно осознавая риски, которые есть у него из-за общения с Азирой, Кроули в душе не терял надежды, что однажды он и Азирафаэль смогут приблизиться к друг другу больше, чем на расстояние вытянутой руки… Кроули тоже разжился квартирой, и в отличии от Азирафаэля, его квартира была намного более просторной — изнутри-то уж точно — а ещё светлой — она постоянно освещалась тусклыми лампами холодного оттенка, и от того создавалось ощущение, что это Кроули однажды взял и разорил ближайший морг на освещение. Стены были темные, тусклые, грязно-серые, а вот некоторая мебель была белой, другая же разжилась серой или кофейной расцветкой — но ее было настолько мало, что квартира казалась пустой и одинокой. Если бы вы сказали об этом архангелу, то он бы отмахнулся, мол, его все устраивает, и что так и задумано, хотя в душе у змия воскресло бы — а оно хоть умирало? — скверное чувство. Одиночество — вот, что стало его спутником по жизни. Одиночество — то, что заставляло его водить дружбу только с Азирафаэлем — потому что все другие обходили шебутного архангела стороной. У Кроули, с самого момента его создания и поныне, не было друзей — быть может потому, что он изначально проявил себя как недалёкого и, откровенно говоря, сумасшедшего, который для всех был миной замедленного действия — все ожидали, когда же Кроули, наконец, тронется рассудком окончательно — и возможно для всего Рая он действительно окончательно слетел с катушек, когда отуземился. Кроули их и не переубеждал — банально потому, что смысла их переубеждать, а уж тем более и убеждать, уже не было. Поэтому единственными спутниками змия по жизни были только Зира, одиночество — ну и пожалуй растения — увлекаться зеленью он стал ещё в саду, а зелень отвечала ему взаимностью и давала себя изучать. Правда те растения, которые содержатся в квартире Кроули, за стеклом, не могли похвастаться хорошей жизнью — услышав в семьдесятых о пользе разговоров с растениями, Кроули решил попрактиковаться в этом, и уже продолжительное количество времени орал и запугивал свои расстения, не чураясь избавляться от более слабых зелёных собратьев. Это место было… Пустым? Заброшенным? То есть нет, оно и так таковым являлось — всё-таки это заброшенная церковь. В плане, что даже после отбытия людских душ, здесь не ощущалось былое воцерковление, а значит, что служившие здесь люди и не особо-то и верили в Бога. Какая наглость! Хотя не то чтобы возникшим здесь существам было до этого дело. Одного звали Лигур, другого — Хастур. Первый был чернокожим мужчиной с ярко-оранжевой ящерицей, которая удобно расположилась среди коротких, черных, кудрявых волос, и такими же яркими глазами, в которых читалось если не безразличие, то крайне слабый интерес к происходящему — не то чтобы Лигур в целом понимал, что за хрень вокруг него происходит в целом. Другой, тот, что Хастур, был бледен, долговяз и стар, а среди его редких, ярко-белых, игольчатовидных волос, удобно расположилась жаба без признаков жизни. Ну или это она спала?.. У него были большие, зачарованные, подслеповатые глаза, вечно нахмуренные брови, а на всем лице были следы вполне человеческого дерматита, который вызывал у него шелушение кожи. Хастур пусть и не сильно, но разбирался в людях, уж явно получше Лигура, который мозгами застрял в четырнадцатом веке, хотя и у самого Хастура было не сильное продвижение — его мозг был развит, в лучшем случае, на уровне восемнадцатого века. Ну хоть какой-то прогресс. — Ну и где он? — поинтересовался Лигур у Хастура — Разве это не он нас должен ждать? — на самом деле у Кроули была не самая добрая слава среди начальства и собратьев, а потому его вспоминали без прямого указания — когда речь заходила про него, то никогда не указывали ни имя, ни статус — только пустое и пугающее он. — Да черт его знает, — отозвался Хастур и переместил плетёную корзину из одной руки в другую — Постоянно опаздывает, а когда ему за это по шее дают, верещит о том, что в некоторых странах это считается признаком хорошего тона. Он совсем отуземился. — Это точно, — подтвердил Лигур. На какое-то время между двумя серафимами установилось тянущее молчание, пока Лигур не выдал: — Да кто хоть он такой, этот.? — Наглый змееподобный гад, — сразу же отчеканивает Хастур, будто готовился к этому вопросу всю жизнь — Никто не знает, каким образом он дослужился до архангела. Постоянно скрывает свои глазенки за солнцезащитными очками, даже там, где оно не надо — вплоть до того, что на высших советах его уже со скандалом заставляют снимать эти дурацкие стекляшки. Что не повод, то постоянно красуется новыми шмотками или другими людскими приблудами. А ещё он такой рыжий-рыжий — ржавый, как коррозия, — Хастур не мог не похвастаться недавно услышанным словом — В прочем, свойства этот гад имеет такие же, — не то чтобы Хастур был силен в значениях. — Раз уж он дослужился до архангела, то, значит, он хорошо умеет работать язычком? — с похабной смешинкой и блеском в глазах спросил Лигур, на что Хастур подло улыбнулся уголками потрескавшихся губ, после чего припомнил: — Ну язык-то у него очень длинный. Говорят, что ещё до создания этих двуногих обезьян, он настолько много трепался, что ему даже язык вырвали, представляешь?! Вернули потом, правда — даже грустно, что вернули… — Очень, — согласился Лигур, а Хастур тем временем вспомнил кое-что занимательное: — Говорят, он одно время — это было совсем недавно, в тысяча-восемьсот-каких-то — все бегал за каким-то чертом, долго преследовал, и так допреследовался, что больше того черта больше не видели! — серафимы совместно захихикали. — Кажись тот черт добровольно себя разворотил, лишь бы больше с ним не контактировать, — предположил Лигур, на что Хастур с улыбкой закивал. И да, Кроули даже не знал, что о его терках-мутках с Азирафаэлем все знали. Тем временем сам Кроули расслабленно, но слишком быстро, гнал, прекрасно зная, что он сильно опаздывает, но выражение «Не сахарные — не растают» — было его путеводителем по жизни, однако сильно отяжеляло жизнь других. Не то чтобы Кроули это интересовало, но ему было интересно, что-же начальникам такое срочное понадобилось от архангела, что его вызывали прямо в его законные выходные. И да, ещё одной гордостью была его старенькая, раритетная, светлая «Бентли» — уже столько лет она верно служила своему хозяину, одновременно делая поездку на машине крайне нервным занятием, пока Энтони — что-то вроде земного имени Кроули — с самым довольным видом наслаждается рок-музыкой, которая вошла в историю. Ну и архангел, в целом, ожидал, что начальство ему ещё и эти выходные подпортит, скинув на него какое-нибудь задание. Правда, осознав, что за опоздание Кроули может схлопотать не очень приятное наказание, змий отдал машине приказ без слов — и его машинка ещё немного прибавила скорости. Спустя, может, ещё час, Кроули, наконец, добрался до нужной ему точки и вскинул руку со стеклянным и золотым наращиванием — аж больше 7 сантиметров! — в ленивом приветственном жесте, после чего сразу же принял болтать о том и о сём — лишь бы уболтать начальство, чтобы оно не стало рычать на него за опоздание. Вот только весь его поток словесной холеры, как это принято называть у начальства, был прерван немым актом протягивания корзины. С младенцем. — Это… Что? — с подозрением уточнил Кроули спустя минуту молчания, очень сильно внутри надеясь, чтобы это было не оно. Это было именно оно. — Ага, — прямо-таки с торжеством сказал Хастур, не сдерживая улыбочку испанского инквизитора, от которых Кроули довелось побегать — Ты же сам хвастался, что в Раю тебя любят, ведь так? Вот по этому именно тебе и доверили такую великую честь! — Скорее ненавидят, — жалобно хныкнул Кроули, оттягивая неизбежный момент, когда корзина с младенцем окажется у него в руках, а потом и в машине. — О нет, — чуть ли не зашипел ему Лигур, лукаво улыбаясь — Мы все тебя очень любим. Ну да, если бы. Кроули прекрасно знал, что если бы не свод законов, то его бы так уделали, что даже испанская инквизиция бы у них соснула дружно. — Давай, Краули, забирай Антихриста и укатывай по нужному адресу… Адрес и инструкции теле вышлют позже, — сказал Заступ и ткнул тяжёлой корзиной в плоскую и костлявую грудь змия, заставив его всё-таки забрать груз — И не забудь расписаться, — в одной руке у Хастура появилось что-то вроде табеля, на котором змий расписался, едва успев отдернуть кисть — иначе его пальцы обожгло бы синем пламенем. — Я Кроули, — предпочел исправить архангел, на что получил небрежное: — Скоро это уже станет неважно. Сглотнув какой-то ком в глотке, змий выдал: — Ну что ж… Ладно. Прощайте? — Ещё слишком рано прощаться, Краули, — бросил Лигур уже в самый затылок змия, который постарался как можно быстрее удрать от этих двоих. Этот вечер законных выходных Азирафаэль был крайне скучным, а потому он лежал на диване на животе, и без особого интереса изучал кое-что про себя — свою вторую форму, которую ему его собратья «любезно» выявили прямо после падения. Ртуть. Он мог превращаться в лужицу ртути. И это, на самом деле, была воистину прекрасная способность — хотя бы тогда, когда надо было от кого-нибудь по-быстрому удрать. Да и в целом Азирафаэль с годами изучил свое тело, выявив у себя парочку особенностей: а) у него тотальная агевзия — т.е он не чувствует вкуса еды, проще говоря; б) обитая в сумасшедше высоких температурах, для него пусть и не летально, но с последствиями, может окончиться долгое пребывание без очень теплой одежде на холоде; в) будучи частично ртутью, Азирафаэль на пониженных температурах мог словить обморожение, которое уже может окончиться развоплощением; Вообще, когда-то падший уже наступил на эти самые холодные грабли, чем изрядно повеселил начальство… — Привет, я подсяду? — раздался сзади обманчиво ласковый голос, который заставил стахановца вздрогнуть и едва не выронить телефон — подарок от Кроули. — Эм… Здравствуй, Гавриил, — немного холодно и безрадостно отозвался стахановец, даже и не думая менять положение. Не успел Зира спросить, а что, собственно, Гавриилу от него надо, как начальник пояснил сам: — Поступила информация, что процесс запущен, — заговорчески объявил он — Наши агенты сегодня видели архангела Кроули с, предположительно, Антихристом. Помнишь своего сладенького дружка? Он ещё за тобой все одно время бегал, — на лице начальника расцвела довольная мина, а вот сам стахановец поморщился, причем от двух факторов сразу: а) от того, что для земли и для человечества близится не совсем логичный финал; б) воспоминания о том, как Кроули преследовал его, движимый своими не самыми светлыми чувствами, до сих пор ввергали Азирафаэля в целый ряд неприятных воспоминаний, а также убеждали даже Зиру, что Кроули — крайне чокнутая змея; — Итак, — нехотя протянул падший, пытаясь не заглядывать в глаза, а точнее их отсутствие, Гавриила — Что от меня требуется? — на самом деле Азира довольно трезво оценивал ситуацию, а потому понимал, что рано или поздно светлые и черти столкнуться в битве — у райских и адских было столько претензий друг к другу, что глупо было надеяться, что Рай и Ад всегда будут отмалчиваться. Единственное, чего не понимал Азирафаэль — какого черта? Почему именно сейчас, а не на век или пару столетий раньше? В плане — сейчас такой комфортный мир, что было даже как-то жалко его уничтожать ради таких глупостей! — О, всего лишь ничего, — пожал плечами Гавриил — Постарайся всегда быть на чеку относительно этого взбалмашного ангелочка, хорошо? Сейчас он будет особенно ценным кадром, — а потом, не дожидаясь ответа, начальник исчез, заставив стахановца поморщится — там, где у него должна быть душа, защипали неприятные чувства. — Твою ж мм… — издал в слух падший, только вот его прервал стук в дверь. Уже подозревая, кого там Азирафаэль увидит, он вздохнул, натянул на лицо неестественную, клоунскую улыбку, и скатившись на пол задорной ртутной лужицей, потек открывать. За дверью был унылый Кроули, которому надо было кое-что рассказать — и Азирафаэль уже подозревал, что именно.