Reverse! Omens

Написано при участии Stop_Bleeding Описание: Глаза Азирафаэля на постоянной основе заполнены болью и пустотой, в то время как глаза другого Азиры не просыхают от применения седативных препаратов и слез, которые он проливал во время неосознанных истерик в то время, когда бредил от тяжёлой формы туберкулёза, заражая своего соседа по палате им же — чёртов открытый тип. И возможно, если бы не их ревнивые и сверхзаботливые мужья, то один бы уже давно разложился от рака, в то время как другой самолично спалил себе лёгкие — потому что терпеть некроз заживо — выше его сил. Благо, или проклятье, но их мужья держали их на плаву, не позволяя загнуться и умереть — и скоро стало ясно, что это — лишь наказание и проклятие. «И онкология с чахоткой, Не успокоятся сейчас, Сверепствуя над нашими телами, Дождем некроз нам посылая, В груди нам лёгкие сжигая, Любое химией леченье Уничтожая в тот же час, Словно бы мы — оплот для тех бактерий, Что нас кусают изнутри, Здоровье к черту посылая…» — было написано на клочке сильно смятой бумаги, местами испачканной темной, почти черной, кровью, и, которую, стоило бы проверить на наличие палочки Коха и микобактерий — основных возбудителей туберкулеза, которые спокойно жили и развивались в этой палатке — но кто же этим будет заниматься? Ну уж точно не местный персонал, честное слово. Правильнее, конечно, было бы и от самого стишка избавиться, похоронить в мусорке, в которую скидывали всякий хлам, который должен был лечить, ну или хотя бы не давать болезням развиваться, но по сути едва ли помогал, одновременно загрязняя планету неорганическими штуками, которые еще и становились переносчиками заболеваний, вот только этот бред — довольно складный бред, написанный в состоянии падения в седацию — хотелось кому-то показать — но только не самодуру-супругу. А вот милому соседу по палате, которого к тебе подселили только по ошибке — очень даже можно. А, ой, знакомьтесь — Азира Фелл Ностра — и у него целый букет, жаль, что не цветов, но спасибо, что не венерических заболеваний. Основной диагноз, который заживо разлагал ему легочную ткань — казеозная пневмония, вид туберкулеза. И если агевзия существовать — едва ли это была жизнь — еще не мешала, то вот инсомния и меркуриализм подгаживали его организму будь здоров, соревнуясь между собой, казеозной пневмонией, седацией и едва ли не регулярными анафилактическими шоками, кто же быстрее сожрет Ностру, возможно, и костей не оставив — не дай Боже, конечно, но если однажды у него диагностируют какой-нибудь остеонекроз, то он-то сильно и не удивиться — болеть чем-то страшным уже вошло в привычку. Его внешность и раньше намекала, что он не в порядке, но с каких-то пор его тело и вовсе преобрело мертвячный оттенок — бледная кожа побелела, из-за чего проблемы с терморегуляцией и сосудами, выражающиеся тем, что кожа не розовела/краснела, как у нормальных людей, а становилась темной, чернильно-синей или более фиолетовой, выползли на лицо, демонстрируясь всем, стройное, но крепкое тело начало терять свои жизненные способности, демонстрируя косточки, едва не просвечивая органы, отчего и без того кривые ноги и словно бы много раз сломанные пальцы искривлялись сильнее, черные мешки под глазами, кажется, стали поражать уже костную ткань, а обескровленные губы стали настолько сильно поджимать, что казалось, что еще чуть-чуть — и они западут, навсегда покинув это исхудавшее и белое, как промышленный мел, тело — но пока вроде не предвидилось. Единственное, что в нем было воистину красивое — это жесткие волосы, эдакая эластичная проводка — белая на концах и темная, словно сгоревшая, у корней, которая постоянно была растрепана, и спускаясь по ушам, надоедливо лезло в лицо, в частном глаза — мутно-голубые, очень бледные и тусклые, и они были обрамлены тёмными короткими ресницами, которые, к тому же, были достаточно жесткие из-за сухости кожи, которая была спровоцирована тем, что из-за своей болезни и лекарств, у Азиры постоянно слезились глаза — очень хреново, на самом деле, но Ностра давно уже понял, что не хозяин своему организму. К слову, демонстрировал свой стих он еще более несчастному человеку, чем сам — если от туберкулеза излечиться представлялось возможным, то от рака легких — как-бы да, но намного сложнее. Знакомьтесь — Азирафаэль Зира Кроули — это не его фамилия, взял от мужа — и он болен раком легких, а еще медленно и незаметно тоже заболевал туберкулезом — его подселили к больному с открытым типом, ох уж эти врачи-недотепы. Благо, что пока еще одна легочная проблема никак не выскакивала — а может, ему повезет, и его обойдет? Зира был несколько старше Фелла, и был более крупным, пухлыми, рыхлым, лишь немного бледным и с тенью усталости, а также постоянного переживания — он и Зира проходили химиотерапии, только у каждого она была своя — и последствия этой самой химии начинали потихоньку вылезать, но пока не так ярко, как у соседа. В отличии от испорченных волос Азиры, у Кроули они шли короткими кудряшками светлого платинового оттенка — и были на ощупь лучше и приятнее, от них всегда пахло чем-то сладким и воздушным, в то время как пряди туберкулезника пахли тяжелой промышленностью — Ностра до брака работал литейщиком в цеху черной металлургии. Глаза у Зиры тоже были голубые, только более человеческого и небесного оттенка, иногда, чаще всего в моменты недовольства, начиная казаться даже ореховыми — и пока что это не было видно, но и под глазами Азирафаэля стали залегать круги под глазами — пока что незаметные, но это пока. В отличии от соседа по палате, Зира имел образование литературоведа, коллекционировал редкие книги — а потому даже глупый стих мог оценить достаточно высоко, если смотреть с высоты стихосложения — и даже несмотря на безрадостные мотивы, которые более чем доступно рассказывали о том, что сейчас творилось в рамках их палаты, этот отрезок ему понравился, вызвав в душе теплый отклик, а на губах — нежную улыбочку, которая больно мазнула по автору этого стиха — оптимизм Кроули был заразительно-болезненным. — Это великоплепно, мой дорогой! — воскликнул Азирафаэль, прижимая клочок к широкой груди. — Спасибо… — негромко отзывается Ностра, смущенно уводит взгляд куда-то в пол, не сдерживая нервной и смущенной улыбочки, по привычке накручивая прядь на палец — будучи изначально достаточно беспокойным, муж окончательно добил его семейной жизнью, сделав нервным и замкнутым. Азирафаэль же наоборот, жил более раскрепощенно и, как казалось ему самому, счастливо — счастливое неведенье в целом было медленно топящей, но прекрасной штукой, — и от того не был таким забитым — хотя супруг, который как раз был крайне нервным, иногда срывался на него, бил, угрожал — но все это мелочи, ведь супруги Кроули любили друг друга — в любом случае, сам Азирафаэль уж точно любил — такова его натура. Заметив проступающие на щеках чернила, Азирафаэль легонько толкнул Фелла в худое плечо, — а ведь когда-то оно таким не было — все еще мило улыбаясь и хихикая, заставляя Ностру тонуть в своем душевном мраке — жить без чувств было бы легче, право слово. — Ну же! Не смущайся! — приказал литературовед — Из тебя бы вышел прекрасный поэт, почему бы не потренироваться? Литейщик — уж явно бывший — лишь неоднозначно повел плечами. — Да я… Того… Не умею, в общем. На свежую голову. Ведь этот клочок я написал, будучи почти в седации — мне в этом состоянии много что чудится — именно чудится, кажется, в откровенную преследует — организм Азиры регулярно подкидывал ему галлюцинации и уничтожающие мысли, но благо, что как только препараты теряли силу — образы отступали, не оставляя за собой ничего — лишь абсолютно пустую голову. — Ну так ты же и не пробовал, — резонно замечает Азирафаэль. — Не пробовал, — подтверждает Ностра, коротко кивая — разрываясь между мужем, работой и стремительно развивающейся болезнью, он меньше всего мог задуматься о чем-то таком высоком, как легкие и ничего не стоящие стишки — но сейчас, вступая в неравную борьбу с легочным заболеванием, ему все ещё меньше всего хотелось думать про стихи — просто в тот момент он не был хозяином руки — и уж тем более не был хозяином мыслей. — Попробуй как-нибудь, — настаивает Зира, пытаясь заглянуть в мутные окуляры соседа по палате. — Да… — заторможенно кивнул Ностра, сильно стискивая прядь — Возможно, когда-нибудь. Его «Возможно, когда-нибудь», чаще всего означало «Нет» и «Никогда» — а Азирафаэль почему-то не хотел замечать, что туберкулезник ему много врет — и ещё больше дает ложных обещаний и надежду, хотя сам не верит в чудо. Вообще, стоило бы рассказать, как именно они познакомились. Откровенно говоря, их встреча — не более, чем ошибка беспечных врачей — даже в этом центре, в котором они лежат, хотя он и считается самым лучшим и дорогим — даже здесь были плохие врачи. В особенности — здесь. У Азиры — туберкулез открытого типа, отчего он является самым настоящим источником болезни — однако едва ли его волновало, кто там от него пострадать может — ведь прежде всего, страдал именно он — легочная ткань, по сути, гнила и рассыпалась, подобно творогу, а врачи пусть и пытались хоть что-то сделать, но ситуацию особо не вывозили — неправильно подобраные лекарства изначально, из-за неверного диагноза, реанимация, капризы истощаемого тела… Если бы у Ностры была возможность, то он бы уже просто глотнул напалма и провёл огонек в легкие — лишь бы сжечь этот несчастный губкоподобный орган — дело не в боли, а в количестве того, что на Фелла навалилось. Внезапным оказалось появление анафилактического шока — ведь до этого у Азиры никогда аллергий и не было. Причем реакции возникли при самой первой пробе химиотерапии — и после нее, Азиру повезли не в его палату, а реанимировать и откачивать. Точно врачи не могли сказать, что спровоцировало такие реакции в теле — а потому сделали предположение, что с этим как-то связан меркуриализм. У Азирафаэля рак легких брал — и какое-то время тихо развивался в его легких, никак не проявляясь — обнаружили его лишь случайно, при обязательной консультации — и тогда Кроули поставил на себе крест заранее — хотя его и пытались убедить, что все хорошо, у него есть шансы вылечиться — летиратуровед их не слушал, отчего домой его отправили с успокоительным в ляжке. Придя домой, Азирафаэль какое-то время врал супругу — Дженниферу Кроули, хорошему, но страшно заебавшемуся человеку, — что все хорошо — и врал до тех пор, пока Дженнифер сам не нашел его медзаключение. Тот вечер Кроули провел, успокаивая истерящего мужа, но по итогу, ближе к 4 утра, все-таки убедил Азирафаэля пройти химиотерапию — и даже обещался взять все расходы на себя. Как раз из-за недальновидности персонала — его подселили в палату к человеку, у которого открытый тип туберкулеза! Сначала Азирафаэль сильно напугался, но достаточно скоро понял, что жужжать об этом персоналу — бесполезно, а потому старался внимательно следить и за своим состоянием, и за одно и за состоянием соседа поглядывать. В прочем, первое время, единственное, что он видел — человеческий сверток из толстого белого одеяла, да сильный, но ослабший кашель, через который выходили возбудители туберкулеза. Какое-то время Кроули трагически молчал, не решаясь заговорить — но когда тоска сгрызла мякоть и принялась за кости, а состояние началось ухудшаться (пока что не от туберкулеза) — завел чисто дежурную беседу, чем и вытянул Азиру из своего одеяльного мавзолея. Ну а вообще, в отличии от Азирафаэля, Ностра долгое время существовал со своим туберкулезом легких дома, под надзором мужа — и попал в больницу уже в тяжёлом состоянии. Инкубационный период заболевания может составлять от одного до трех месяцев. Опасность заключается в том, что на ранних стадиях развития болезни симптомы похожи на простую респираторную инфекцию. Как только палочка попадает в организм, она начинает разноситься с кровью по всем органам, появляются первые проявления заражения. При туберкулезе человек чувствует слабость, как в начале ОРВИ. Первые недомогания появились еще накануне свадьбы, но тогда они простейше сбились жаропонижающими и таблетками от горла — и вернулись спустя определенное время, выбив Фелла из колеи. А его муж — Энтони Ностра (это не его настоящая фамилия, это он ее у Азиры отжал взял), мамкин флорист, который как ненормальный (хотя почему «как»?) орал на свои растения, решил излечить супруга травками — и, возможно, в самом начале они действительно немного помогли, пусть и не сдерживая инфекцию, но хотя бы сбивая симптомы. Когда организм Азиры стал отторгать эту жидкую траву — его тошнило и даже рвало, истощая и без того теряющее вес тело, — все симптомы взяли и навалились разом, и вот тогда уже стало не смешно. Еще не смешнее было от факта того, что к тому времени Фелл стал зависим от седативных препаратов — конечно, не обошлось и без руки Энтони тут — ему явно показалось веселым регулярно притуплять все ощущения мужа, стремительно размягчая его, делая супруга обессиленным телом — личность к тому времени была просто уничтожена. Когда они, наконец, посетили врача, он — молодой мальчик довольно симпатичной внешности — как раз банально по не знанию особенностей развития этой инфекцией и поставил Азире диагноз ОРВИ, отчего-то в упор не замечая идущие осложнения — и Фелл их, может, тоже не видел, но довольно сильно ощущал. А по итогу, из-за врачебной ошибки, да нежелания мужа видеть очевидное — что его муж просто таял и умирал — попал Азира в больницу не просто с туберкулезом, а с казеозной пневмонией, которая являлась здесь вторичной формой, находясь в тяжёлом состоянии — и вот, теперь, умирал в палате, заражая этой лёгочной инфекцией своего соседа — чертов открытый тип. Ностра ненавидит состояние седации — потому что жить в состоянии искуственной комы, никогда не зная, на что и в какой момент у твоего организма пойдут анафилактические реакции — страшно. Страшно отсутствие контроля. Страшно отсутствие позвать на помощь, а еще страшнее — не иметь возможности самому себя спасти. Страшно было однажды войти в этот своеобразный астрал, лечь на эфемерный алтарь — и более не выйти в обычный мир снова, никогда не слезть с гладкого, но холодного и даже влажного камня, на котором были выбиты какие-то символы — таковым сознание туберкулезника рисовало седативное состояние. Страшно было потому, что это состояние, когда на тебе нет никакой ответственности, когда голова — восхитительно пуста, а все ощущения притуплены — слишком хорошее. В эти моменты Азире не страшно, он не испытывает боли в нещадно гниющих легких, не разваливается на жесткой койке бесполезным мешком, не задумывается, а правильно ли он поступил, выскочив за Энтони замуж непозволительно рано, оставив за плечами и работу, и свободу, и целостность — как физическую, так и моральную. В этом состоянии, он дрейфовал — словно валялся на спине в пучине пенящихся волн, при этом ощущая восхитительное беспамятство и слабость во всем теле — словно бы все кости разом сломали, перетерли в мелкую пыль, и его тело стало лишь довольно тоненьким кожанным мешком, которое было отданно на милость злой пучине — и она, словно бы строгая, но заботливая мать, качала Фелла — словно он был беспокойным грудничком — но а по ощущениям — инвалидом. В прочем, а кто ж знал наверняка — возможно, физически ему инвалидность нет смысла ставить, но, быть может, головой — он уж точно инвалид? Просто здоровые люди так не дрейфовали, пялясь полуоткрытыми глазами в потолок, которые ночью, находясь как-бы в сознании, не могли закрыть — инсомния постоянно держала в напряжении, издевательски хихикая и царапая когтями мякоть мозга. В прочем, а не проще ли быть этим самым инвалидом? Это ведь, намного проще и приятнее — постоянно дрейфовать, тонуть, и ни за что не брать отягощающую ответственность — проще и лучше, ибо Азира за свою не такую уж и длинную жизнь ответственностью уже наелся. Да и… Муж, ведь тоже, будет доволен — Энтони вообще нравилось всем командовать, все контролировать — особенно, когда больная — и физически, и, как казалось, еще и душевно — супруга не возникала, кайфуя от введеных в неё седативных фармакологических препаратов — так Энтони хотя бы был уверен, что Азира никуда не сбежит — и потому что не сможет, и потому, что не куда — от того ему и нравилось держать Ностру в состоянии седации, потому что он был осведомлен о наличии супруги под боком. Так ведь было бы легче всем — Энтони все контролировал, а Азира — ни о чем не беспокоился. И все-таки Азира седации больше боялся, чем ей радовался. Потому что не всегда спокойно валялся и словно бы дрейфовал на волнах — иногда седативные препараты провоцировали появления галлюцинаций, а еще и что-то провоцировали в голове, заставляя вставать и шататься по дому — раньше, и по бесконечным больничным коридорам — сейчас. Сложно сказать, что же им в эти моменты двигало — или же, быть может, когда отключался основной мозг, им руководил костный? Быть может, у костного было больше разума, чем у головного? Вообще, Азира буйным не был — просто пялился куда-то за горизонт, беззвучно шевелил губами, словно кому-то что-то бормотал — и брел черт знает куда, вечно путаясь и теряясь в длинных и бесконечных коридорах. Когда он шатался в седативном состоянии — они казались и серыми, и белыми, и синими, и стеклянными, и кафельными, а из-под блестящего кафеля выразительно торчал темный бетон — на ощупь он шершавый и острый. В коридорах практически пусто — лишь Азира бредет черт знает куда, пока в голове било набатом «Надо найти выход. Надо уходить — пока за мной не пришли.» — вот бы еще знать, где он, этот выход. Иногда бесконечные коридоры были просто пустые и холодные, лишь местами стояли стулья-скамейки из кожзама. Иногда были огромные голубые стекла, на ощупь — гладкие, но ребристые — на них какой-то причудливый узор, однако глаза его не видят — глаза в эти моменты, в принципе, ничего не видели — все образы строились в голове. Иногда, вместо стекл, были двери — длинные, белые, пластиковые — не матовые, но и не глянцевые, на ощупь — тоже слегла ребристые, а еще они были кипельно-белые, чистые и стирильные. Ручка — тоже белая, глянцевая, гладкая, и каждый раз, когда Ностра дергал за неё, двери не потдавались — словно бы кто-то заперся изнутри, ну или же у него настолько было мало сил. А еще все кабинеты были подписаны разными черными цифрами, под которыми было написано, какой врач занимает тот или иной кабинет. Однажды эти странствия увидел Азирафаэль. Для введения в седацию используются внутривенное или внутримышечное введение лекарственных средств разных групп: барбитураты, бензодиазепины, кетамин, пропофол и др. Требуемая глубина и продолжительность медикаментозного сна зависит от целей основной медицинской манипуляции. Азира уколы не любил, а потому предпочитал через рот, таблетки, и именно барбитураты — потому что до попадания в больницу использовал только их — как-то привык, что-ли. И тогда все начиналось достаточно безобидно — медсестра принесла ему стеклянный стакан с холодной водой, да парочку таблеток, которые Ностра сначала на сухую проглотил, и только потом запил водой, морщась от температуры — черт его знает, можно ли ему сейчас холодное, или нет, но низкие температуры он все еще не любил, а потом, крепко стиснув стакан, сел на койке, уткнувшись носом в колени — ровные, немного выступающие, сексуальные — единственная желанная часть на всем его теле, — сжимая стекло немного поддрагивающей рукой, он казался очень напряженным. Азирафаэль, сидя на своей койке, внимательно следил за этим — а заметив необычные изменения — Азира словно стал более вялым, но ещё более беспокойным — аккуратно спросил: — Все хорошо? Ностра вздрогнул, довольно резко повернул голову, едва не свернув шею, уставился на Кроули долгим, размытым взглядом, после чего, выждав минуту, издал: — Д-да… Все… Х-хорошо… — и нет, вы не подумайте, этот туберкулезник не заика — просто в состоянии седации едва не проглатывает свой язык, который ему сейчас сильно мешает. Зира берет, задумчиво хмуриться, смотрит на Азиру с недоверием — и не зря, так как в какой-то момент, уйдя в свои странствия, чахоточный резко встает, роняет стакан, а потом проходится босыми ногами по стеклу, давя его, заставляя впиваться глубоко в ступни, измельчая, провоцируя появление ран и кровотечения, идет на выход, умудряясь сначала едва не сбить капельницу, а потом и сильно зацепиться худым плечом за дверь — и на плоти сразу расцветает темно-фиолетовый синяк. Зрелище было странным, достаточно жутковатым, а так как сосед по палате даже не реагировал на беспокойное кудахтанье Кроули, он сам вскочил, и поспешил за двигающем черт знает куда туберкулезником. И так. Мерно бредя по коридорам, видя их замутненным сознанием, которое давало глазам ложную картинку, Ностра распугивал всех, кроме персонала — безликие люди, которых седация вообще не воспроизводила, ему сейчас и не мешались — хотя в состоянии «трезвости», он их, определенно, стеснялся, а по возможности и избегал. А вот его муж, Энтони Ностра, великодушный молодой человек, наоборот, социум как раз и любил, и даже постоянно пытался заставить Азиру полюбить людей, сделать как раз частью этого социума, чем загонял в темный, но безопасный, угол в его сознании, угнетая, ломая саму его суть… Вообще, стоило бы признать, что как-бы туберкулезная инфекция не жрала Фелла и его легкие, она была намного великодушнее его супруга. В плане — его муж, прямо как какой-то паразитический червь, брал и гулял по его телу, переодически проходясь и по мозгу, постоянно искал наиболее слабое место — там он бы нашел наиболее легкодоступное для прониковения место, после чего, вмешавшись уже не просто в тело, а в сущность своего «носителя», окончательно подбил бы под себя и свою психологию, свои потребности и желания — а азираподобная оболочка выполняла бы все прихоти, предварительно откусил себе язык — этот орган ему бы больше не понадобился. Энтони пытался, и иногда у него даже получалось, сменить саму суть Ностры — просто потому что хотел, и более мотиваций не было. Тем туберкулез и казался на фоне Энтони хорошим, но просто внезапно нашкодившим парнем — ему нужно было лишь тело Азиры, и до сущности было как-то все равно — если так подумать, то чахотка походила на своеобразного любовника — или любовницу? Да, он, как и супруг, приносил за собой физическую боль и дикую усталость, но глобальное отличие в том, что Энтони не маскировал это под любовь и заботу, не зализывал оставленные собой ранения с издевательской ухмылочкой, говоря, что «Просто погорячился, ну. Ты же не злишься любимый?», не заставлял Фелла бессильно проглатывать свой язык, свою волю, не заставлял во всем себя слушаться и соглашаться, не ломал личность и волю, не пытался изменить сущность — казеоз уничтожал лишь легочную ткань, но не личность. Энтони — черт его знает, какая у него была фамилия до свадьбы с Азирой — был частью общества, толпы — они постоянно давили на тебя, навязывали свою психологию, модель поведения, свои стандарты красоты — и постоянно были всем, в частности тобой, недовольны — для них ты никогда не станешь идеалом, даже если полностью утратишь первоначальную внешность и личность. Туберкулез, даже конкретнее — казеозная пневмония — никогда не давила на тебя, не принуждала к чему-либо — да и зачем? Перед болезнями, особенно с разрушительной способностью, все равны — просто кто-то умрет раньше, кто-то позже, кто-то будет мучиться (хотя в случае легочной инфекции — мучаться будут все), а у кого-то все пройдет относительно-легко или вообще бессимптомно, кому-то повезет вылечиться, и может, получиться даже вернуться к старой жизни, а кто-то умрет — увы и ах, но — равны все. Да, несомненно, туберкулез тоже «колдовал» над твоей внешностью, копался во внутренностях, но никогда — в душе. Казеоз — хороший парень. Он не лез в душу, не ломал личность, не менял психологию, не навязывал свои взгляды — ему было в сущности вообще все равно, кто ты, что ты, зачем ты — он и тебя-то намерено не выбирал — просто тебе не повезло его подхватить от такого же неудачника. Толпа всегда шла против тебя — прямо и фигурально, толпа всегда была против тебя — туберкуле же шел в одну ногу с тобой, не поддерживая тебя — но и не против тебя. Людям всегда будет мало — они будут поглощать тебя, твое тело и сознание даже тогда, когда от тебя останется пустая видоизмененная оболочка, да имя — если его ещё разрешат сохранить. А туберкулез возьмет столько, сколько ему надо, он будет корежить тебя столько, сколько надо, пока его либо не вылечат, либо он не пресытится тобой — только вот в современных условиях, туберкулез пусть и не простейши, но лечился — а вот последствия от толпы заживали намного хуже — все равно оставались шрамы, а иногда — и вовсе открытые раны. Казеоз разъедает легкие — но не душу, никогда не лезет в личность — да и зачем, если ты уже и так под его инфицированным каблуком? Люди вредят намеренно — а больная и сломанная ДНК или клетки причиняют вред неосознанно — так можно ли их считать злыми, если они могут и не знать, какой вред они приносят людям? Азира, определенно, от туберкулеза страдал — но никогда не страдал так сильно, как от мужа и такой же, как и он, толпы. Первые симптомы, которые довольно быстро смогли сбить, появились накануне свадьбы — значит, там уже был какой-то урод с открыты типом. В прочем, о таких высоких вещах Азира задумывался только в состоянии очень глубокой седации — сейчас, конечно, она была не поверхностной, но — не такой сильной, чтобы ударяться в туманные мысли и тяжелые домыслы. Тем временем Азирафаэль спешил за соседом по палате, пытаясь до него докричаться — но плотная пелена из барбитуратов не пропускала звуки — хотя отголоски иногда долетали, но замутненный разум решил, что это одно из видений преследует его, что заставило ускорить шаг. Ах, да. Занимательный факт — у Ностры в седативном состоянии были галлюцинации — не всегда, но когда появлялись — это означало, что вштырило несчастного туберкулезника сильно. Чаще всего он видит монстров — огромные, белые, деформированные, с торчащими зубами, когтями, костями, подслеповатыми нечеловеческими глазами, но с вполне разумной речью — они страшно пугали Фелла, и раньше, когда он «лечился» дома, после подобных чудищ ему было плохо и страшно. И каждый раз, супруг, в такие моменты, прижимал дрожащего и скулящего мужа к своей груди, предварительно завернув его в плед, после чего укладывал рядом с собой, шепча, что если когда-нибудь эти монстры станут реальными — Кроули не позволит им забрать Азиру — а потом лез целоваться, заполнять агевзийный рот своим языком — и жить сразу как-то становилось легче. Если когда-нибудь станут реальными. Когда-нибудь станут реальными. Станут реальными. Реальными. Они — реальны. Психиатры пытались проработать с ним этот момент — не помогло. Чтобы объяснить природу этих кошмаров, надо было знать, что послужило возникновением подобных образов на подкорке сознания, а голова Ностры оказалась настоящим змеиным клубком, и копаться в нем — себе дороже. А потому, последний психиатр, почесав репу, скинул пациента на других врачей — в частности на курирующего Азиру фтизиатра, который, не желая копаться в голове пациента, махнул рукой — и поставил, что галлюцинации появились на фоне туберкулеза и других заболеваний. Естественно, что никто не хотел долго с ним разбираться. Никто не пытался разговорить его, сорвать задвижки рта — но, если бы кто-то смог, то они бы узнали многое. Узнали о жизни в сатанитской общине, узнали о потере девственности достаточно рано — в 15 лет, под старшим братом, который позже умер из-за поселившемся в нем печеночном сосальщике — и выявили бы прообраз для монстров. Когда провели вскрытие и извлекли хищного паразита… Конечно он не имел когтей, костей, человеческих глаз, зубов, и вообще у него было простейшее примитивное тело в 5 сантиметров — но он оставил такую глубокую душевую травму в душе мальчика, который сразу же упал в обморок — и это был первый мрак в его душе. Их община выделялись тем, что там были одни фанатики, которые ради Сатаны и убивали, и умирали. Сквозь Азиру прошло столько убийств во имя веры и преисподни — а еще больше через него прошло самоубийств. Если бы психиатры знали… Мама Азиры конечно, была фанатичкой — но умерла совсем не во имя Сатаны, а просто потому, что отец полюбил другую — причем еще более отпетую, чем он сам. Мама повесилась на глазах сынишки — причем из принципа взяла, привела его в темную комнату, на последок ласково потрепала по макушке… А потом — встала на табуретку — ее тело повисло, слегка качаясь. Когда это произошло, Азира был еще совсем ребенком — осознание пришло позже, но когда оно пришло — сразу стало как-то хреново. Если бы врачи захотели узнать… Они бы узнали, что брак Энтони и Азиры был просто ошибкой, случайностью — и, быть может, обратный отсчет для Ностры начался именно после штампа в паспорте? А может, чуть раньше, когда накануне свадьбы впервые появились симптомы? А может еще раньше — когда их познакомили общие знакомые? Энтони — золотая молодежь, тусовщик с дурной славой, который успел перетрахать практически всех, и перепробовать в этом мире почти все — даже наркотики. Особенно наркотики. Энтони было все равно, чего именно употреблять — ЛСД, марки, легкие или тяжелые, синтетические или натуральные, траву или химию — все глоталось, курилось, нюхалось — разве что только по венам ничего пустить не успел. А Азира — глубоко травмированный молодой человек, который относительности недавно выбрался из этой сатанинтской общины, даже смог найти работу, которая была ему по душе и которую он понимал, найти хороший коллектив, найти неплохих, как казалось изначально, знакомых… А потом они знакомят его с Энтони — и, и без того шаткое существование Азиры, нарушилось — словно сама жизнь решила над ним в очередной раз жестоко посмеяться. Вообще — выходило достаточно смешно. И смешно было всем, кроме самого Азиры. Сначала Энтони оказался обаятельным парнем с мутацией глаз, и Азира даже не посмел его заподозрить в чем-то страшном, в употреблении наркотиков — разве что был уверен, что этот рыжий — гулящая по рукам штучка — и оно почти таковым и было, вот только он внезапно исправился, начав подбивать клинья только конкретно к Феллу, для которого это все было в новинку. Друзья Энтони подсуетились сразу же — начали достаточно агрессивно навязывать ему рыжего, старались их как можно чаще оставлять наедине, нет-нет, но как-то упоминали, что Энтони отзывался о Азире очень хорошо, даже, словно бы, любовно… И как-то очень незаметно, но довольно скоро, Азира попал в это поле зависимости — и не успев оглянуться, сначала сходил с ним на первое-второе-пятое свидание, а потом уже писал заявление на увольнение по собственному желанию и готовился к свадьбе… А накануне свадьбы стало плохо. Первые симптомы, конечно, простейше сбились банальным жаропонижающим и таблеткой от горла — тогда никто даже и не знал, что это был звоночек от туберкулеза, и уж точно никто не знал, что это перерастает в казеозную пневмонию. На свадьбе был какой-то урод с открытой формой. И буквально после поцелуя кто-то бросил: — Так Энтони, того… Ну… Употребляет. Ностра вздрогнул, брякнул: — Мат, я надеюсь? — Да нет. Наркотики. Азиру передернуло — с наркоманией он в общине сталкивался, но решил, что ничего — сдюжит, а заодно — и отучит. Энтони еще перед свадьбой заявил, что ему очень нравится фамилия будущего супруга, и что он ее возьмет — а о том, какая же фамилия была у него до брака, Азира как-то спросить забыл. А потом все стало очень стремительно плохеть — муж стал еще большей змеей, хотя он и так таковой был, туберкулез начал медленно прогрессировать, и как-то очень незаметно, но Энтони приучил супруга впадать в седативное состояние — и в этом состоянии жить действительно становилось легче. Энтони не чурался домашнего насилия — кричал, устраивал скандалы, всячески привязывал к себе, больно выкручивал руки, насиловал, угрожал — и каждый раз душа Азиры пополнялась тьмой, отравляя и разрушая его. Если бы психиатры бы попытались — они бы узнали о всей его жизнь, должно быть — охренели, а заодно и вызвали копов. И все-таки природа его ведений все еще оставалась загадочной — никто наверняка не смог бы раскрыть всю глубину его души, которой приходилось дышать в 2 раза сильнее. Подойдя к окну, Зира стал тыкаться в окно, даже на пластиковый подоконник залез — а Азирафаэль, по своей душевной доброте, решив, что Зире стало жарко, сразу же закудахтал и поспешил открыть — и тем и поплатился, когда, не удержав туберкулезника, больной взял и выпал из окна — благо, что там был всего-лишь второй этаж, да и приземлился Ностра в клумбу, смяв ее своим телом. — Ой бл… — затянул Кроули, но вовремя прервал себя, и постарался сделать вид, словно все хорошо — к нему подошла медсестричка, и увела на диагностику, не заметив тело за окном. Вернулся Азира только вечером, с довольно злым лицом и заодно прихрамывая на одну ногу, будучи испачканным грязью, пылем и собственной кровью. Когда казеозную пневмонию удается перевести в закрытый тип, Азире, решив долго не медлить, сразу же назначают лечение — по большей части потому, что потом уже может быть поздно — и в это же время у Азирафаэля тоже начинаются первые пробы. Сначала он был вполне себе уверен, что все будет хорошо, но довольно скоро раскис, оставшись без поддержки Кроули — Дженнифера в срочном порядке укатили в командировку. — Не переживай, — говорит ему Ностра, сидя на своей койке, свесив ноги — туберкулез закрытого типа протекал определённо легче, отчего он стал намного меньше валяться трупом. — Как? — обреченно вздыхает Зира, нервно щипая себя за несколько похудевшие руки. — Легко и просто, — спокойно пожимает плечами Азира, краем темной майки потирая глаза — они постоянно слезились банально от перенапряжения — В некоторых случаях, как у тебя, химиотерапия — единственный шанс. — Да, но… Но мне все равно страшно! В плане… От рака ведь до сих пор эффективного лекарства нет! Я… Понимаешь… — литературовед прерывает себя шумным всхлипом. Закатив глаза, Ностра бесшумно встал со своего места и опустился на колени перед Зирой, положив свои худые и кривые пальцы на эти милые толстые бедра, а потом сказал: — Посмотри на меня. У меня — туберкулез, а точнее — достаточно самостоятельное ответвление — казеозная пневмония. Не всегда туберкулез лечится легче рака, а при моем общем физическом состоянии, мои шансы разительно уменьшаются — но я же не истерю. — Но… Почему? Разве ты не боишься, что что-то пойдет не так? — спросил Азирафаэль, уже размазывая слезы по щекам. — Ну как сказать… — вздохнул Фелл — После жизни в сатанисткой общине, к смерти у меня достаточно филосовское отношение — она в любом случае неизбежна, и если чему-то суждено пойти не так, то оно не так и пойдет, — глухо говорит он, пытаясь выловить взгляд Азирафаэля — пустой и потерянный, давно потерявший надежду на что-либо — хотя у самого глаза не лучше — уставшие, мутные, они практически всегда были влажными из-за неосознанных истерик, которые могли случиться у Азиры под лекарствами — но надежды там не было — была лишь пустота и особенное равнодушие — такое только у людей, которые смирились с чем-то страшным. Именно таковым и был Ностра — смирившимся. Смирившись с тем, в каком русле протекала его жизнь, ему было уже как-то все равно, что будет по итогу — даже если он сможет вернуться к жизни до туберкулеза, ничего хорошего его не ждет, а смерть — лишь избавление от всего, что на него навалилось — и возможно, если бы не контроль мужа, он бы и вовсе забил на лечение — смысл тратить такие огромные деньги на стремительно разрушающиеся легкие, если уже даже врачи говорят, что это бессмысленно? Даже эти бестолочи замечали, что все пути Азиры имеют вполне одинаковое течение в один конец — так какая ему разница, от чего ему умирать — от разложения легких, аллергии, которая окончательно выйдет на тропу войны, температуры или домашнего насилия? И чем дольше Азирафаэль находился рядом с туберкулезником, тем больше впитывал и его туберкулезную палочку Коха, и эту темную философию — и не мог не согласиться, что живя по заветам этой философии, жить становилось действительно легче. — Ну… И все-таки, как думаешь — у меня хватит сил все это вытерпеть? — Азирафаэль, — серьезно говорит туберкулезник, заглядывая ему в глаза, гипнотизируя — Ты прекрасно знаешь, что знаешь, что я не знаю. Но у тебя намного больше шансов и физических сил — мораль зависит лишь от тебя, — а потом, аккуратно приблизившись, закрыв Зире рот рукой, касается щеки своими губами — тонкими, обескровленными, сухими и обжигающе-горячими, как и все тело туберкулезник в принципе — Азирафаэль думает, что стоило бы сказать, что сосед по палате поздно позаботился о предотвращении распространения инфекции — а потом решает проглотить язык и просто насладиться ласковым касанием — Дженнифер супруга давно не навещал и не целовал, а врачи, если и касались, то далеко не любовно. — Если боишься, — говорит Азира, сидя уже на своей кровати — То просто пусти все на самотек — тогда ты хотя бы не будешь чувствовать себя виноватым — в любом случае — не сильнее, чем сейчас. Из-за анафилактического шока, который появлялся на некоторые компоненты химиотерапии Азиры, эту самую терапию ему временно отложили куда подальше, решив пока лечить более базовыми лекарствами и едой — возможно, они поддерживали общее состояние, но при этом не сдерживали казеоз лёгочной ткани — абсолютно бесполезно. Азирафаэль дико переживал за ставшего уже родным туберкулезника — а вот Азира был достаточно спокоен, разве что кашель кровью доставлял ему сильнейшие неудобства. Обычно это начиналось внезапно, и, по словам самого Фелла, это было просто неприятно, хотя Кроули видел, что это было больно — особенно если одно из легких уже стало творожнообразной массой из плоти — но беспечные врачи упрямо твердили, что все хорошо, при этом не так уж и хорошо заботясь и о ракобольном — а ведь хорошей больницей считаются! И когда несчастного туберкулезника выворачивало в новом приступе, он, не пытаясь скинуть с себя настойчивые руки ракобольного, хрипло посмеивался, и, между кашлем и отхаркиванием кровавой каши, брал и говорил: — Не переживай ты так за меня, мы все вытерпим, да еще и здоровее здоровых станем! А потом — махнем на наших мужей-ублюдков, разведемся — и уедем далеко-далеко, подальше от всех. Поверь, у нас все получится! Да нет. Не получилось. Азира умер первым — ночью его снова начал долбить кашель, и уйдя в уборную, он не вернулся — а с утра специалисты уже забирали тело, диагностировав, что он погиб из-за окончательного разложения легочной ткани. Это, должно быть, была очень мучительная смерть — но мертвец об этом уже не расскажет, — и, быть может, даже и на том свете уже никому не расскажет? Азирафаэль не был уверен, хотел ли знать ответ на этот вопрос. После этого случая, ему сразу стало очень тоскливо — Дженнифер на связь почти не выходил, постоянно мыча, что занят, и что старается ради них, а без Азиры жизнь словно бы потеряла часть своих оттенков — пусть он и не говорил чего-то радостного, но он явно преподнес нечто новое — в том числе и закинул часть своей инфекции в и без того безнадежно-больные легкие. Когда Азирафаэль почувствовал нестандартное недомогание, он очень удивился, вот только когда ему все-таки удалось попасть к специалисту, этот самый врач установил, что у Зиры туберкулез развивается довольно долго — сложно было сказать, что же именно его замедляло. Из-за туберкулеза лечение сильно замедлилось — также как и время — теперь для Азирафаэля оно не спешило, а медленно текло, принося лишь одни разочарования — и даже в браке. Особенно в браке. Когда Дженнифер однажды зашел в палату к Азирафаэлю, у него было довольно виноватое выражение лица, да деформированные глаза блестели глянцем от грусти. — Ох, дорогой! Ты наконец пришел! — восхищённо воскликнул Азирафаэль, и совершенно по детски потянулся руками к супругу — Дорогой? Что-то случилось?.. — Да, — брякнул рыжий, оседая на стул — Азирафаэль. Пожалуйста, не обижайся, но… Когда он называл своего ангела не ангелом, а полным именем — это было плохо, даже очень. Это было вестником чего-то плохого. — Азирафаэль… Когда ты выздоровешь, мы разведемся. Понимаешь… Я не люблю тебя. И никогда не любил — ты для меня был лишь экономической выгодой, пока я ровно не встал на ноги. — Ты… — Зира взял и проглотит всхлип — У тебя появился другой?.. Дженнифер молча встал, и немного спустив штаны, повернулся своей тощей задницей к Азирафаэлю, демонстрируя испоротые ягодицы и укусы на филейной части. — Да. Другой. Он удовлетворяет меня во всем, — признается Кроули, после чего снова натягивает джинсы — Я полностью оплачу твою химиотерапию и в целом все восстановление. А потом мы разведемся — и разойдемся, как в море корабли. Понимаешь? Нет. Он не понимает. Не понимает, зачем Кроули столько лет ломал комедию, щебетал о безграничной любви — а за спиной Азирафаэля сам же страдал и крошился, и, похоже, пошел по чужим рукам, воспользовавшись состоянием супруга. Это было верхом жестокости. В прочем, Дженнифер на то и Дженнифер, чтобы страдать самому — и заставлять страдать других тоже. Это стоило понять раньше. Это стоило заметить раньше — и не заставлять мучиться друг-друга. — Да… Да, конечно, я все понимаю, — и фальшиво так улыбается, что Кроули понятно — он ни черта не понимает — просто пытается скрыть грызущую боль в сердце. И у него это очень плохо получается. — Что ж… Я рад, — говорит Дженнифер фальшиво тоже улыбается — Что ж… Я пошел, у меня еще работы много. Пока? — Да… Иди, — кивает Азирафаэль, провожает мужа — пока что мужа — приторно-веселым взглядом — а как только за мужем захлопывается дверь, Зира злобно бросает: — Надеюсь, что более никогда не увидимся, сволочь. Уборная после Азиры не сильно изменилась — разве что кровь, да ошметки, убрали. Сейчас же там стоял Азирафаэль, сжимая найденный кусок стекла, нещадно разрезая ладонь, пачкаясь кровью — хотя он и так был весь в крови — на руках были глубокие раны. Сейчас он чувствовал себя особенно одиноко — настолько Азирафаэль чувствовал себя одиноким. Вот только если Азиру он не винил, то этого… Рыжего ублюдка — да. Да как он смел?! Конечно, он уже не ответит — потому что Зира ничего не хочет слушать. Подойдя максимально близко к зеркалу, он уставился на свое отражение — истощенное, белое, замученное, с черными мешками под глазами — сейчас он был своеобразной пародией на Ностру. По Дженниферу литературовед не шибко скучает — а вот по Азире — очень. Ну а в прочем… Ракобольному уже нечего терять. Он взял, откинулся назад — а потом с размаху ударился головой об стекло, сразу же разбив и его, и себе голову, оставив во лбу огромные куски стекла — правда он едва ли это почувствовал, упав телом на осколки. Своеобразный способ решения проблемы — но так действительно стало легче. А на утро пришли специалисты — и максимально неохотно убрали тело, осколки и кровь. Достаточно несчастливая палата, как думаете? Азирафаэль и Дженнифер познакомились еще в школе, а одном классе — и как-то сразу сдружились. Хотя были такими разными… Азирафаэль — богатенький и холеный мальчик-ангел с жадной душой и ненасытный натурой, а Кроули — мальчишка из неблагополучной и бедной семьи, да и к тому же с мутацией глаз. Более дальновидные видели, по какой причине Кроули предпочитал находиться в темноте Фэлла — так у него были хоть какие-то гарантии и даже защита. Так было легче и проще — и подумав так, Кроули решил — зачем ему после школы терять эту подушку безопасности, если можно цепляться за него столько, сколько есть возможность? Вот и весь секрет, как такие протеворечивые личности вступили в брак, да и ещё и жили так долго вместе — Дженнифер умел врать и убеждать, а вот Азирафаэль искренне любил — от того и не хотел видеть, что Кроули ему нагло врал, скрывал измены, и искренне никогда не любил. Сначала рак, а потом и самоубийством, принесли Дженниферу душевный покой — да, это неправильно, но это все еще лучше, чем чувствовать себя прогнившим лжецом. А жил Кроули в этом состоянии стабильно со школьного выпускного — и тоже, кажется, немного сгнил — только не легкими, что тяжести ему не сбило. Но сейчас стало легче. Немного. А та палата, где были туберкулезник и ракобольной, стала несчастливой.