Reverse! Omens

Описание: Азирафаэла знала, что день ее свадьбы должен был быть самым счастливым — но отчего-то счастливой она себя не ощущала. А вот невольницей событий — очень даже. Много девочек в детстве берут, в красках представляют свою свадьбу, мечтают об этом торжественном дне, а кто-то и вовсе проносит мечту и после — и таких было много. Многие мечтали. Но не Азирафаэла Ностра. Проведя какую-то часть жизни в сатанисткой общине, ничего удивительного, что о свадьбе она долгое время и не задумывалась — там столько всего происходило, что зачастую в целом не успевала думать. Уже позже, в ее понимании свадьба была чем-то плохим, несчастливым, а в браке тебя постоянно к чему-то принуждали — ну вот и как это назвать счастливым событием? Чего здесь хорошего? Долгое время ей на это никто ответить не мог — в сатанистких общинах все девушки — религиозные фанатички, с которыми водиться — себе дороже — а первые «настоящие» подруги появились много позже, когда она вырвалась из общины и работы — и то, это не подруги, лишь так — курицы, с которыми можно чем-нибудь угоститься, да поговорить ни о чем — просто лишний шум, которого в жизни пяти-минут-назад-сатанистки никогда не было, и, определенно, не хватало — однако даже этот белый фон так и не смог объяснить Зире смысл брака, а также какого черта он нужен, если все в нем только страдают? И вот, сейчас, сидя в чей-то спальне, разодетая в белое, легкое, королевское, а самое главное — свадебное платье, Азирафаэла смотрела на свое отражение в роскошное зеркало в раме из причудливых завитков — и не понимала, какого черта? Это точно не глупый сон? Это в зеркале правда она? Пожалуй, из отражения на нее недовольно таращилась слишком, слишком красивая невеста — на белых щеках были глубокие румяна, на губах — матовая, темно-красная, как грязная кровь, помада, слегка алые тени были украшены каким-то глиттером, а на длинных ресницах расположились драгоценные камни. Это же не она, да? Белое лицо Азиры, обескровленные губы, тонкие веки над уставшими глазами, средние ресницы — все они никогда не знали косметики и краски, лишь волосы познали перекись, став на всю жизнь белыми — только корни не приняли участь, умерли — но почернели так, что никогда уже не восстановишь — а с рубежа 23 годов, это кажется особенно большим сроком. Сейчас, уши, никогда не знавшие проколов, были плотно стиснутыми элегантными клипсами — туго, неприятно, мочки уже болят — но один-то раз можно, да? А эти самые волосы, хлебнувшие перекиси, сейчас были туго стянуты в пучок внизу головы, однако отдельные пряди все равно выпадали из прически, скручиваясь завитками — как у сумашедшей, и даже длинная фата этого не скрывает, держась на голове за счет заколок в форме различных цветков — настоящие бы цветы у нее не зацвели. Платье было ярко-белое и закрытое, не широкое, прямо в пол — почти консервативно, если бы не дурацкие и такие безвкусные рюшки — совершенно нелепо, хотя все говорят, что Азирафаэла даже стала выглядеть чуточку лучше — ей-бы еще лицо по проще, по благодарнее — вот уж точно была бы хорошенькой невестой. Азирафаэле почему-то казалось, что ее платье чем-то инфицированно. Какая-нибудь сибирская язва не передается же через ткань, верно? Туфельки на небольшом каблуке были немного темные — а вот какая-нибудь черная плесень на обуви точно может быть, это Ностра прекрасно знала. А вообще, белый цвет у нее всегда почему-то ассоциировался с чем-то, что приносит беды, болезни, эпидемии — ну как «всегда»? С тех пор, как она пережила туберкулез, хотя ей тогда было не больше 8-9 лет. Кроме того, при ее абсолютно белых коже и волосах, в белом она чувствовала себя, как голой — своеобразный интим без интима, не находите? Если так подумать, то сейчас она была своеобразной такой Королевой Туберкулез — в любом случае, белый в сочетании с красным как раз ассоциировался у Ностры с казеозной пневмонией — то, что она с горем пополам, но прогнала, хотя врачи всегда считают своим долгом напомнить, что этот вид туберкулеза может вернуться в любой момент, а уж повторно она его не переживет. В прочем — пусть возвращается. Ностра не настолько сильно хочет жить. Она, наконец, отмирает — перестает таращиться на себя, кидает взгляд на часы — почти пора. У нее не больше трех минут. Аккуратно, вальяжно встав, она хрустит всеми костями — она, конечно, болела легочным, а не костным туберкулёзом, но ей иногда было интересно, а могли ли ее легкие как-то разрушить структуру костей, сделать их такими тонкими, слабыми, не созданными для работы литейщика? А может всё проще, у нее просто ревматизм? Мог ли быть ревматизм сознания? Мог ли ее просто кто-то подменить, и это не она вот-вот станет невестой — просто какую-то девушку, очень похожую на нее, отболевшей когда-то такой же инфекцией взяли — и подослали сюда, наделив такими же характеристиками, данными и именем? Взяв миниатюрный флакончик очень дорогих духов, она брызгает ими себе в районе шеи, на запястья, тщательно растирает — словно лекарство от инфицированного платья, но, во имя Сатаны, это же такой бред… — Ты готова? — раздается сзади спокойный голос, который заставляет Ностру вздрогнуть — она как-то и забыла, что до свадебного алтаря под открытым небом ее будет сопровождать тот, кого ей в общине назвали старшим братом — Гавриил, который гуляет по ней оценивающим взглядом — Тебе идет, — замечает он без радости или каких-то изменений в лице — в сущности, ему вообще все равно — они и родственниками-то друг друга никогда не считали, но по сравнению с другими, кто приходился Ностре родственниками, он ей нравился сравнительно больше, хотя если бы не почти супруг, то она бы и не пригласила его сопровождать ее. — Смотря, к чему именно… — уклоняется она от прямого ответа на вопрос, стыдливо уводит глаза — боится, что ее за что-то пристыдят, но за что ее стыдить? Не за что, смотря объективно. — Ну… Стать женой? Получить свою долю богатства? — хмыкает Гавриил, а потом вместе с сестрой хихикает от этой, казалось бы, глупости, однако этот смех нещадно прорывает ее легочную плевру, что-то в ней надламывает — и Азире сразу отчего-то вспоминается шутка, мол, если рассмешить туберкулезника, то смех станет еще заразительнее — а еще она в курсе, что все ее знакомые, зная, чем она болела (не конкретно — просто знают, чем общепринято, общедоступно), из принципа подписывают ее чахоточная — элегатное издевательство, не так ли? — Нет, на самом-то деле, — с широкой, неестественной для этого больного лица, улыбочкой, извещает Азира, смотря на часы — Но уже время, так что веди, — однако когда она берет букет — небольшой, из белых и бардовых роз, — ей начинает казаться, что она сжимает в руках бумажку, где пишут ее номер в очереди на расстрел, — а Гавриил кажется просто вежливым проводником до этой самой точки, где ее убьют. Все, вызывайте дурдом, невеста сошла с ума — счастье вскружило голову. Приглашенные — исключительно родственники и близкие друзья Энтони Кроули, без-пяти-минут-мужа Азиры — и они все так радуются за них, что невеста думает — а если бы Гавриил действительно вёл ее на расстрел, радовались бы они больше? Или им было бы в сущности все равно? Азира прячет глаза где-то в ковровой дорожке, идет слабо и словно бы нехотя, пытается не волочить деформированный свод стопы, как привыкла — если будет ерничать пусть и на таких, но каблуках — обязательно свернет ногу, а еще отчаянно хмурится, кривит губы, портит всем настроение, и старается не смотреть Кроули — даже если он стискивает не калибр для своей туберкулезницы, а лишь их обручальные кольца — словно он какая-то Медуза Горгона, которая превратит девушку в камень — и упадет та замертво, мгновенно рассыпавшись, превратившись в пыль — в прочем, если это не лучший исход, то что это? Когда Азиру подводят достаточно близко, отдают на растерзание вот-вот мужу, да немолодому священнику, который сразу же начинает бурчать стандартную речь, Кроули больно стискивает руки жены, пытается поймать ее взгляд, заглянуть в мутные глаза — а Азирафаэла отчаянно прячет взгляд в пол — знает, что если посмеет заглянуть Кроули в глаза — ляжет на этом же месте. Вот хоть убейте, но не чувствует она себя счастливой — а вот одну огромную ошибку ощущает явственно — не она должна здесь стоять, не она должна стыдливо прятать глаза на полу, не она должна бояться окочуриться от взгляда… Сколько там времени? Когда этот молодой человек станет ее законным супругом — и перед Богом и Сатаной и перед людьми? Удел Ностры — роль девушки-литейщицы, раскаленный металл, запредельная температура, что даже в Аду холодно — да клеймо человека, пережившего туберкулез. Она — литейщик. Она — туберкулезник. Она — следующая в очереди на расстрел. Она всегда — кто-то плохой, не положительный. Но никогда — невеста. Но никогда — жена. Быть может, это все просто бред? Один какой-то дурацкий сон, осложнения болезни? Вот только когда Азирафаэла, а точнее ее губы, попадают в плен губ Кроули, она понимает, что все это — правда, и что если в традиционных сказках, невесты никогда не знали туберкулеза, то в их — невеста знала все самое плохое, жила среди сатанистов, и, быть может, некоторые молитвы Сатане знала лучше, чем всю свою работу — автор этого шедевра не реалист, но извращенец — точно. А когда они обмениваются кольцами, становятся их рабами, Азирафаэла понимает, что все-таки, все это — одна огромная ошибка, она ничерта не счастлива и вообще, завозите туберкулез!