Бездна пионов

            Вскармливать сразу двоих детей оказалось не так сложно, как их воспитывать. Особенно, когда оба ребёнка — мальчики, родившиеся в один день и нуждающиеся в женской заботе в одинаковой степени. Если раньше по ночам Мэн Ши вязала кружева и шила, то, став кормилицей, ночи проводила в заботе о мальчиках. Впрочем, А-Яо её почти никогда не беспокоил: он рос тихим малышом, предпочитающим спать или молча лежать и наблюдать. Сам по себе он плакал редко — больше куксился и возился, если ему что-то не нравилось. С Цзинь Цзысюанем — маленьким наследником клана — дела обстояли совершенно иначе. Мальчик плакал по любому поводу, путал день с ночью, неохотно ел и много капризничал. Иногда он плакал так громко и заразительно, что маленький А-Яо начинал реветь вслед за ним. Мэн Ши в такие моменты была готова зарыдать вместе с детьми, но лишь прикрывала глаза и просила более опытных старших нянечек помочь ей.              Помогали покорно. Цзинь Гуаншань официально признал Мэн Ши своей первой (главной) наложницей. Поскольку глава клана предпочитал менять девушек и разъезжать по весенним домам, гарема у него не было, а потому его решение взять совсем молоденькую девчонку наложницей всех несколько удивило. Титул «первой женщины» главы делал Мэн Ши выше всех слуг. На деле так и оказалось: её стали называть «молодой госпожой», хотя по факту личные слуги Цзинь Гуаншаня позволяли себе некоторое высокомерие. Остальные слуги (от нянечек до поваров) первый год заметно сторонились Мэн Ши: в Башне Золотого Карпа очень редко появлялся кто-то из внешнего круга, кому выделялись роскошные богатые покои и своя свита слуг. На второй год мальчики уже не ходили, а носились ураганом по галереям и коридорам, Мэн Ши привыкла к новому образу жизни, и сама Башня тоже потихоньку смирялась с ней.              Помимо очевидных преимуществ жизнь в Башне Золотого Карпа давала Мэн Ши возможность, о которой она никогда особо даже не размышляла: образование. Ей удавалось понемногу обучаться грамотности у одного из наставников, а в свободное время (днём, когда мальчики спали), она читала учебники, и потихоньку самостоятельно учила иероглифы. Если раньше её знаний хватало на то, чтобы прочесть какую-нибудь вывеску в городе, то теперь перед Мэн Ши открывался целый мир. И пускай она ещё только начинала его познавать, она уже знала гораздо больше, чем когда-то знала её матушка и чем когда-либо смогла узнать, останься она в Весеннем доме.              Мальчики тем временем росли с ужасающей Мэн Ши скоростью. Ей так нравилось целовать их маленькие, сладко пахнущие лбы и щёки, держать в руках крошечные пальчики, заглядывать в светлые глазки и любоваться чёрными ресничками, что ей становилось в какой-то степени больно от того, что с каждым годом мальчишки становились всё взрослее и взрослее. Особенно это почему-то ощущалось зимой, когда приходила пора тёплых одежд и обуви, и прошлогодние плащи и шубки казались совсем кукольными и, конечно, никак не налезали на выросших за лето мальчишек. На третий год, перебирая в руках маленькие кожаные ботиночки, Мэн Ши едва сдержала слёзы.              К четвёртому году Мэн Ши вдруг ясно осознала, что, родись у неё девочка, то она бы осталась в Весеннем доме и никогда не узнала бы об А-Сюане. Это сильно ранило любящее материнское сердце. Мальчишки были именно её детьми — оба. И непослушная егоза А-Сюань, и тихий нежный А-Яо. Первой наложнице не приходилось задумываться о том, насколько она хорошая мать: на это попросту не было времени. Мэн Ши выполняла свои обязанности и получала в ответ детскую любовь. Это делало её счастливой, и на не самую простую дворцовую жизнь, со всеми сплетнями и интригами, можно было не обращать столь пристального внимания. Порой за всеми заботами накатывала такая опустошающая усталость, что бедное тело засыпало, едва приняв более-менее удобную позу, но это была лучшая жизнь, которую можно было пожелать для А-Яо. Это была та жизнь, которая подарила ей второе любимое дитя.              

༺🌸༻

              Величественный Пань-гу, замахнувшись своим топором, на мгновение замер. В это мгновение он смотрел на Мэн Ши: совсем крошечную по сравнению с ним и такую же необузданную, как весь хаос вокруг. Пань-гу опустил топор, отсекая Небеса от Земли. Раздался скрежещущий дивный грохот, подобный миллионам раскатов грома одновременно. Он нарастал и нарастал, приливной волной подкатывался всё ближе и оглушал до звона в ушах. Небо и Земля не желали расставаться друг с другом, но Пань-гу продолжал крепко держать топор в руках. Волосы его развевались от мощного ветра, скрывая лицо. Грома Пань-гу будто вовсе не слышал: стойкий и сильный, он стоял каменным изваянием и продолжал своё дело…              …сердце бешено колотилось. Мэн Ши раскрыла глаза, понимая, что грохот — это на самом деле тихий, но довольно настойчивый стук в дверь. Ей снилось сотворение мира: неудивительно, ведь именно эту историю мальчики любили слушать больше всего перед сном.              Чуть повернув голову, Мэн Ши наткнулась на спящее личико А-Сюаня. Такого тихого и спокойного, каким он бывал только во сне. Мальчик лежал, подложив под щёку ладошку и приоткрыв рот. С другого бока от неё лежал такой же мирно спящий А-Яо. Они оба обнимали её за живот, боясь, что мама покинет их, когда они уснут. Но этой ночью Мэн Ши так устала, что уснула сама, не помня точно, закончила ли она вообще рассказ о сотворении мира.              Чаще всего Мэн Ши не разрешала мальчикам засыпать с ней: пока что они были малы, и все втроем ночевали в одних покоях, но им уже было пора начинать спать в своих постелях. Хитрые дети шли на всевозможные уловки, лишь бы побыть с матушкой подольше: они приходили в её постель сами и выпрашивали историю, жаловались на плохие сны, на страх… на что угодно, ведь что-то из этого всегда задевало материнское мягкое сердце, и Мэн Ши позволяла им прилечь ненадолго. После этого она обычно перекладывала сыновей по постелям, но в ту ночь сморилась и сама.              Свеча едва догорала: в горячем топлёном воске плавали остатки тлеющего фитиля. В дверь снова постучали: тихо. Требовательно. Мэн Ши осторожно встала, накинула поверх спальной одежды кружевной бэйцзы, перекинула распущенные волосы через плечо и обула мягкие шёлковые туфельки. Подошла и тихо открыла дверь. В коридоре ярко горели масляные лампы, ослепляя и заставляя щуриться. На пороге стояла А-Шин — близкая слуга Цзинь Гуаншаня. Единственная из всех, кто не позволял себе высокомерия по отношению к Мэн Ши, возможно, в силу возраста. А-Шин было около сорока, и она отличалась особым терпением и строгостью.              — Госпожа, прошу прощения за ночной визит. Мой господин желает вас видеть.              Мэн Ши обдало жаром неизбежности. Она оглянулась в полумрак комнаты на своих мальчиков, и А-Шин заверила её:              — Господин отпустил меня до утра. Я присмотрю за ними.              Мэн Ши кивнула. Ей не оставалось ничего, кроме как подчиниться. В своих мягких крохотных туфельках, миниатюрная и невесомая, она ступала по коврам коридоров еле слышно. Немые стражники провожали её взглядами: голодными, сочувственными, безразличными, высокомерными и злорадными. Мэн Ши научилась не обращать на них внимания. Она шла, мечтая вернуться в постель, обнять А-Сюаня и А-Яо и снова уснуть. Быть может, даже досмотреть сон про Пань-гу, увидеть его смерть и рассмотреть, как из волос зажигаются звёзды, а из крови проистекают реки…              Такое порой случалось. Цзинь Гуаншань звал её к себе в покои и развлекался с ней по нескольку часов. Бывало, что Глава Клана забывал о ней, как о наложнице, на месяц или два, а, бывало, звал её к себе в покои несколько раз за луну… Предугадать, в хорошем ли состоянии Господин Верховный Заклинатель, или нет, было невозможно. Чаще всего, когда Мэн Ши приходилось преодолевать весь путь от своих покоев до покоев Главы, она успевала мысленно вспомнить всю свою прожитую жизнь. И хотя ей едва исполнилось двадцать лет, Мэн Ши казалось, словно она живёт уже несколько столетий: чем глубже в прошлое уходили её мысли, тем старше она себе казалась.              Как правило, Цзинь Гуаншань звал её к себе, если ни одна из юных дев в Весеннем доме не смогла пробудить его янскую энергию. Тогда он возвращался и требовал звать Мэн Ши. Такое случалось нечасто, поскольку практически любая молодая и невинная дева возбуждала это чудовище. Все молодые служанки в Башне Золотого Карпа прошли через это. Но случались дни, когда Цзинь Гуаншань никуда не выбирался, и что-то заставляло его искать общества молодой наложницы, контакта с её телом.              Тихо стуча в резную богато украшенную дверь Мэн Ши пыталась вспомнить, покидал ли Цзинь Гуаншань сегодня пределы клана. И приходила к выводу, что нет, не покидал. Близилась ежегодная охота на горе Байфэн, и Глава в кои-то веке был занят делами клана и подготовкой к этому масштабному мероприятию, вклад в которое должен был внести каждый крупный клан.              — Зайди, — раздался тихий ровный голос Цзинь Гуаншаня. Мэн Ши попыталась определить, пьян ли он, но с ужасом предположила, что нет.              Когда Глава Клана был пьян, он брал её с особой жестокостью, мог бить и калечить, но всё это продолжалось недолго: его хватало на один раз, и тут же приходил сон, спасающий Мэн Ши от этого кошмара. Однако, когда Цзинь Гуаншань звал её трезвым, он был жаден и голоден. Он брал её неспешно и с наслаждением, немного грубо и больно, но всегда без серьёзных травм. И никогда не отпускал её после. Он мог наслаждаться ею до самого утра и держать в объятиях до обеда. И не приведи Боги Мэн Ши покинуть его покои раньше, чем он проснётся… в последний раз, когда она так сделала, он залил ей горячим маслом из лампы всю промежность так, что она потом несколько месяцев не могла нормально существовать. Урок Мэн Ши запомнила навсегда. Она умела создавать видимость покорности, особенно теперь, когда от неё зависела судьба двух сыновей и их будущее. В её силах было сделать так, чтобы они выросли в такой любви и нежности, что их души просто не знали бы никакого зла и не испытывали жажды этого самого порока, которым так гордился их отец в себе самом.              Мэн Ши тихо прошла в покои и прикрыла за собой дверь: без лишнего скрипа и стука. Цзинь Гуаншань сидел за рабочим столом, склонившись над многочисленными свитками. На Мэн Ши он не поднял взгляда, и она просто стояла на месте несколько минут, сжимая и разжимая замёрзшие пальцы в прохладных туфельках. В покоях бледно мерцали масляные лампы: по светлым стенам плавали тени от огонька, и только на рабочем столе лампа горела на максимум. Цзинь Гуаншань отбросил свиток и устало вздохнул. Наконец, посмотрел на Мэн Ши. На её стройную фигуру в лёгкой одежде, на длинные тёмные волосы и мягкие черты лица.              — Ложись. Сперва разденься, — скомандовал Цзинь Гуаншань. Затем, подумав, спросил: — Перед сном омывалась?              — Да, мой господин, — ответила Мэн Ши. Она не кланялась Цзинь Гуаншаню, когда они находились наедине, и не собиралась сейчас, хотя недовольный взгляд зверя сверкнул, будто волчья звезда.              Мэн Ши сняла с себя все вещи и бережно сложила их на пол возле двери: только там Цзинь Гуаншань разрешал ей оставлять одежду. Она прилегла в постель и закрыла глаза. Её нагое тело напряглось, мышцы превратились в металл, каждый шрам заболел, застонал и разнылся. Тело помнило каждую ночь с этим человеком, и чем больше Мэн Ши силилась забыть, тем больше запоминала. Её промежность, израненная, покрытая блестящими гладкими рубцами, стянутая и едва чувствительная, ныла и скорбела сильнее прочих увечий.              Цзинь Гуаншань подошёл к постели, раздвинул девичьи ноги, огладил мягкую тёплую кожу. Он был одет во все слои ханьфу, и ему доставляло особое удовольствие смотреть на полностью обнажённое тело перед собой, чувствуя безусловную власть.              Мэн Ши ощутила холод меж ног, персиковые цветки на груди затвердели, кожа покрылась мурашками. Постель была удобной: пахнущей пионами, с шёлковым бельём, удобными мягкими подушками вместо обычных валиков. В подушках едва слышно шуршали целебные травы. Но это было не ложе любви, и Мэн Ши не могла заставить себя открыть глаза и посмотреть на Цзинь Гуаншаня. Она его боялась. Как будто весь её страх собрался в одном человеке. Её не страшили мрачные рассказы о мертвецах, мысли о собственной смерти, страх высоты или дворцовых заговоров. Но мужчина перед ней воплощал в себе всё самое отвратительное и ужасающее.              Больше, чем Цзинь Гуаншаня, Мэн Яо боялась только потерять своих детей.              И если страху перед Цзинь Гуаншанем Мэн Ши училась смотреть в глаза, то страх потери детей она игнорировала так тщательно и прятала его так глубоко, что ей почти удавалось делать вид, будто его не существует.              Горячая сухая ладонь огладила бёдра, ущипнула нежную лотосовую тычинку. Пальцы на сухую проникли в изувеченное лоно, потёрли изнутри нежные стенки.              — Не хочешь своего господина? — спросил Цзинь Гуаншань, вытаскивая пальцы и потирая их меж собой: абсолютно сухие и почти ничем не пахнущие.              — Не хочу, — ответила Мэн Ши. Она хотела только встать и уйти, но для неё то была непозволительная роскошь, и если не покинуть эти покои, то хотя бы прикрыть свои груди, которые также были изуродованы шрамами и рубцами.              Цзинь Гуаншань хмыкнул. Зазвенел металл: мужчина снимал наручи и с громким звоном бросал их на пол, вслед за ним упал золотой гуань. Шуршала снимаемая одежда, тихо пела лента, покидая волосы. Взгляд его при этом не отрывался от Мэн Ши. Он не понимал, почему, но ему была нужна эта женщина. Отмеченная им и больше никем. Непокорная и говорящая правду. Возможно, единственная из всех людей, кто, даже боясь его, продолжала быть откровенной.              Тогда, когда эта девочка только пришла к нему в Башню просить о работе, он сильно удивился. Иные из тех, с кем он обходился так же, как с ней, боялись при случайной встрече даже поднять взгляд. Если находили в себе силы выжить. Эта нашла в себе силы не только жить, но и мужество, чтобы прийти. Его люди тогда подсуетились и уже нашли в городе подходящую кормилицу с ребёнком, так что Мэн Ши оставила несчастную бедную женщину без работы. О, как приятно было сообщать ей эту новость. Рисовать жестокими словами картину грязной подворотни, в которой едва родившая стоит на коленях с янским корнем меж губ и маленьким ребёнком меж грудей… Как, ища лучшего для себя, Мэн Ши оборвала надежду на хорошую жизнь две других судьбы.              Но полная горя Мэн Ши тогда только ответила: «Стало быть, Небожителям я более угодна, раз они позволили мне опередить ту несчастную».              Цзинь Гуаншань хотел её. Иногда слишком часто, и это причиняло ему боль, которой он противился. Боль копилась в нём, и выплёскивалась на её тело. Даже изуродованным, оно оставалось прекрасным. Он обещал себе больше не причинять ей вреда, но иногда не сдерживался и ломал — так происходило, когда он слишком долго подавлял своё желание. Он ездил по Весенним домам и срывал алые цветы, но ни один цветок больше не радовал его так, как могла Мэн Ши. Даже не желая его, она оставалась желанной. И это гневало тем пуще, ведь он почти перестал получать столь же сильное удовольствие от любовных утех с другими, и, раз за разом, возвращался к одной и той же.              Глотнув из золотого кубка, Цзинь Гуаншань опустился меж ног Мэн Ши. Он раздвинул её бёдра своими, сегодня он желал быть настолько ласковым, насколько умел. Он позорно мечтал, чтобы лоно увлажнилось от его ласк, от его запаха, вида, прикосновений.              Но Мэн Ши оставалась холодна. Она терпела его касания и поцелуи. Она покорно подчинялась его воли и выполняла любые команды. Но она не хотела его, и было бы глупо задаваться вопросом, почему.              Цзинь Гуаншань насладился женским телом несколько раз. Он устал, и разгорячился, кожа покрылась потом, меж их тел липко застывало холостое семя. Мэн Ши лежала на боку, лицом к нему, закрыв глаза. Она ровно дышала, но ещё не спала. Лампы давно были потушены, и в привыкшие к темноте глаза видели только общие силуэты и очертания.              — Мой господин, — тихо позвала Мэн Ши. Было слышно, как громко она сглотнула — наверняка ей хотелось пить, к тому же, Цзинь Гуаншань несколько раз за ночь прикладывался к кубку, но ей не досталось и капли. И всякий раз после глотка, от него невыносимо пахло цветами.              — М-м? — лениво протянул Цзинь Гуаншань. Он насытил своё тело, и теперь лежал в полудрёме, обнимая Мэн Ши, жадно сжимая её бока и бёдра. Он был почти нежен, или, что ж, не грубее обычного, что для него являлось синонимами. Этой ночью он пытался избежать раздражения и отчаяния, но бег его оказался медленным и безрезультатным.              — Разрешите мне завести личную служанку не из Башни.              — Опять ты за своё, — Цзинь Гуаншань вздохнул. Сжал бок Мэн Ши особенно сильно, и та почти не слышно простонала от боли. — Мы уже говорили об этом.              Мэн Ши просила его взять во дворец девочку, которой бы смогла доверять. Очевидно, что в таком большом клане доверие к кому-то могло слишком дорого стоить, и ей нужна была уверенность, что есть ещё один человек, с которым она могла бы завести дружбу. Ведь пока все, кому она доверяла — это их дети. Советник Лю высказал своё категоричное «против». «Не хватало заговора». Но Цзинь Гуаншань думал, что вряд ли этот цветок пойдём против него: поскольку судьба её обожаемых мальчиков целиком и полностью в его руках. А уж если бы кто-то что-то заметил, то никогда не поздно поменять решение и выгнать (а, может, даже убить) изменника.              Мэн Ши молчала. Её тело оставалось напряжённым — не расслаблялась ни на минуту, как бы сильно Цзинь Гуаншань не старался. Это заставляло его злиться и бить её. Ну почему она не могла хотя бы подыграть, что жаждет его?              — Прошу прощения, мой господин. А-Ши сегодня больше не спросит об этом.              Цзинь Гуаншань хмыкнул. Он уснул, держа Мэн Ши в руках, зарывшись лицом в её мягкие прохладные волосы. А утром разрешил ей завести себе маленькую подружку. Разумеется, только после его одобрения. Мэн Ши прекрасно понимала, что это значит: Цзинь Гуаншань сорвёт и этот цветок. Ей либо придётся брать женщину постарше, либо найти такую же смелую и сильную духом девочку, как она. Чем моложе она будет, тем больше уверенности, что прикипит к своей госпоже и останется ей верна. Но Цзинь Гуаншань ясно дал понять, что не поскупится на «нежности». И добавил, что лучше бы Мэн Ши найти цветок попрелестней.              Могла ли она пойти на такое и обречь кого-то разделить ложе с этим чудовищем?..