Концепция наших отношений

      — Поцелуй меня.       Вот ради взгляда такого и пытки адские двухнедельные выдержать стоило. Таким взглядом людей убивают неугодных, вынуждая обо всех прегрешениях жизненных думать одновременно и сразу. И что же это получается? Что инфузория наша помимо улыбочек порнографических в арсенале своем еще и оскал хищный имеет? Такой улыбкой металл резать можно, к чему там всякие станки и машины, если во вселенной этот рот имеется? Всем корпорациям срочно в очередь выстроиться, чтобы за право обладания таким созданием соревноваться. Ни одно производство в накладе не останется, если это явление природное правильно и со вкусом к делу применять.       Стоит, скалится. От шеи в воздух холодный и соленый розовая дымка поднимается, скоро рванет, как Обскур, и в радиусе нескольких миль ничего живого-то и не останется. Рот — нитка от уха до уха, зубы перламутром сверкают, странно, что не удлиняются как у оборотня замшелого. Глаза лисьи — две щелочки, ресницы веером пушистым почти на щеки сморщенные падают, но блеск ядерный, адский, бронзовый никак не прикрывают.       Злится. В пальцах длинных не пойми откуда взявшуюся карту крутит. Сейчас как выбросит в воздух орудие это со всей дури и силы, и поминай визави, как звали. И тортиками швыряться в ответ бесполезно, а другого оружия против этой твари не заготовлено. Кто ж знал, что вместо выкриков радостных и отпущения всех грехов оппоненту и сразу, кролик плешивый все свои негативные обстоятельства на суд товарищеский явит.       — Что ты сказал?       — Это твой билет на выход из этого спора.       — Тебе мало было того, что ты все это время все соки из меня пил, так еще напоследок решил поиздеваться? Чем я тебя так обидел, Лу? Да, и когда успел?       Вот ведь колибри ощипанный, обиделся. Первый раз в жизни по носу длинному получил и не знает, как с приобретенными свойствами свыкнуться. Шпинелью розовой в воздух искрится от злости так, что сияние всех городских огней рядом с ним блекнет. Уже и город-то внизу не видно и самолеты в небе все затерялись и с курса сбились. Навстречу выдвигается медленно, пружинисто, жадно расстояние поглощая, собой заполоняя все пространство и воздух портя. Вот вам и бачата пригодилась, так двигаться еще научиться надо.       Ветер волосы раздул и прядки неоновые свежевыкрашенные аккуратными кудрями по лицу струятся. Алебастр кожи в свете свечей темнеет, на фоне черного горизонта блистает сливками. Красивый, падла, вот только цены себе настоящей не знает, раз величием своим разбрасывается во все стороны и ответными реакциями не давится.       Замер в метре от цели, приценивается. Взглядом скользит так, что яд под одежду проникает и за волоски все на теле цепляется. Гладит и очерчивает, даже не дотрагиваясь. Языком щелкает, как будто на этом самом языке уже весь вкус жертвы и ощутил. Колеблется, с мыслями собирается. А колебания — это что? Это прокручивание в голове всех сомнений и проработка последствий. Последствия могут быть непредсказуемыми, категория наша это точно знает. Ведь инстинкта самосохранения броненосец поганый все же не лишен, иначе условия выдвинутые тут же бросился бы выполнять.       — Вот я сделаю, как ты просишь, а дальше что? Что дальше, Луми? Выбросишь меня на свалку, как никому не нужную игрушку? Сделаешь вид, что не было ничего… ни этих лет, когда я рядом с тобой даже дышать боялся, ни всех этих мгновений наедине, когда ты быть с собой позволял, но сам сознанием своим в них не присутствовал. Ты же отряхнешься и дальше пойдешь! А мне что? А как же я…       — Так же, как и все это время. Пойдешь, утешишься и дело с концом.       — Ты все продолжаешь шарманку эту крутить, да? Все простить мне не можешь три с половиной интрижки и выдуманную тобой любовь к Мачи? Чего бесишься так, если тебе все равно? Если завтра утром ты снова на лицо напустишь лишь презрение и будешь делать вид, что не знаешь меня вовсе? Как это было раньше. Всегда так…       — У тебя фантазия безграничная.       — Возможно. Может и так, дорогой мой Иллуми. В противном случае я бы и половины того, что мы успели сделать за эти две недели, из себя бы не выдавил. В противном случае, мне и не нужно бы это было. Я бы еще на первом курсе смирился, что в простом человеческом отношении ты не нуждаешься и забил бы. Вот только у меня есть то, чего ты лишен напрочь. То, что у тебя отсутствует в организме. Не заложилось в тебе это при рождении. Сбой какой-то произошел. Такое, конечно, воспитать можно, но тебе с семьей не особо повезло, чтобы можно было на это надеяться.       — И что же это?       — Чувства, Иллу. У меня есть чувства, а у тебя только планы и графики в голове. Только калькулятор, на котором ты все просчитываешь. Ты ничего о человеческих эмоциях и знать не хочешь, на мысли окружающих на свой счет тебе тоже плевать. Не спорю, это, может быть, и неплохо. Может, так и надо. Но вот только что делать тем, кто искренне внимание твое заслужить хочет? Кто от одного только взгляда на тебя новые силы для свершений находит? Как им быть? Как быть мне?       Ближе подходит. На плед грациозно падает. Брюки по швам сейчас затрещат, но кому уже важны такие мелочи? Из мелочей состоит любая концепция, вот только реакции чужие в нее вписывать по ходу дела проблематично. С проблемами человечество на каждом углу сталкивается. К проблемам людишки давно уже приученные, вот только способов их решений придумали еще недостаточно.       — Как и всегда.       — Да, как и всегда. Проглатывать обиды и улыбаться новому дню, как будто накануне ничего и не было. Вот только не могу я больше, понимаешь ты меня или нет? Не могу смотреть, как ты не то что ускользаешь от меня, а даже не приближаешься. Как между нами расстояние с каждым днем все увеличивается, хотя я чего только не делал, чтобы все было наоборот. Зачем ты мучаешь меня, если знаешь, что тебе от этого взаимодействия ничего не нужно? Зачем позволял все это время за собой ухаживать, если это все равно ни к чему не привело?       — Тебе мои разрешения никогда не требовались.       — Да, я для любого действия своего разрешения спрашивал! Можно тебя проводить? Можно с тобой посидеть? Можно тебя в кино пригласить? Можно, можно, можно?! Ты никогда не отказывался! Только смотрел волком и прятался в себя все глубже. У меня от прикосновений к тебе сознание мутнеет! У меня сердце останавливается всякий раз, когда ты меня не отталкиваешь. А у тебя внутри что при этом? Пустыня выжженная…       Рукой к объекту тянется, на полпути себя останавливает. Борьба внутренняя сведенными бровями на лице написана. И полотно-то вроде привычное, вон они родинки все и веснушки на скулах, да только незнакомое все. Непривычное. Голову вверх задирает, в тягучие сумерки всматривается. Смотреть — это не всегда видеть. Смотреть в концепцию не входит. Только изнутри ситуацию прощупывать, прикидывать и представлять. Вглубь всматриваться и заранее ощущать на себе последствия результата.       — Ты думаешь, что я не хотел бы тебя поцеловать? Я мечтал об этом… и мечтаю до сих пор. Вот только глупо было с моей стороны на это спорить. Ведь я с самого начала понимал, что даже если ты проиграешь, то в выполнении этого условия с твоей стороны для меня ничего хорошего не будет. Если бы ты хотел… если бы ты хотел со мной… хоть что-нибудь… то все было бы иначе, ведь так?       Потерянным выглядит. Как будто с личной карты путешествия все маршруты исчезли разом. Куда идти, вроде как, знает, вот только тропинку найти не может, да и фонарика нет с собой, чтобы путь осветить. Сомневается в правильности подбора слов. Ты не сомневайся, кочерыжка мшистая, раньше все твои действия вперед паровоза мысленного мчались и ничего, все выжили как-то.       Ох, а ведь все в выражении этого лица сейчас не нравится. Инородно как-то и не подходит. Не бьется бюджет и весь отчет теперь переделывать нужно. Вот это лицо улыбаться должно и все близлежащие села позитивом заражать. Это лицо в картинах для потомков оставлять и в галереях показывать, как образец привлекательности и искренности современной культуры. И куда только спесь вся делась? Где клишированность поведения и уверенность в своих силах с восьми утра и до самого отбоя?       Вперед податься и в щеку клюнуть. Результат всегда наперед известен, если больше ничего не умеешь. Откуда тетереву кособокому знать, что не во всех умения инстинктивные с молоком матери заложены? Он же умеет все и по всем фронтам, даже советы бывалых не пришлось спрашивать, по всей видимости.       Глаза от удивления — два огненных океана. Две бездны, извергающие золото. Зрачки — черные дыры, и монстры все в них попрятались так, что уже и не видно даже. Дышит рвано и жестко, грудь ходуном ходит. Пальцы, к щеке тянущиеся, подрагивают, в треморе этом теряя всю свою утонченность. Лапку к морде прижал и рот в изумлении открыл. Терпит, чтобы не сказать глупость какую. Ты не терпи, миленький, выдай все мыслишки низкие, как на духу. Чего теперь-то уже стесняться?       — Иллу… зачем?       Вопросы задавать нужно, когда они уместны. Когда ответ какой-то требуется или согласие высказанное. А ежели в ответах вопрос и не нуждается вовсе, то он уже риторический. Но такими понятиями категория наша не интересуется. Такие понятие в личный жизненный цикл не вписываются, потому что если вместо цикла — спираль, то все равно к той же самой точке и вернешься.       Лапку от лица оторвем и в свои ладони вложим. По внутренней поверхности коготочком проведем, зачарованно мягкие подушечки разглядывая. И что это за кисть такая, если для обхвата оной аж две чужие ладони требуются? А кожа грубоватая, шероховатая, как будто не лишен хозяин конечностей в жизни необходимости ручного труда. И что же, позвольте узнать, ручки-то эти делают? Сосну стругают и мебель пилят? Изготовление карточек похабных и выпекание творожных десертов кожу бы не повредили. А тыльная сторона гладенькая. Кожа тонкая, венки синие все видно. По рекам этим собственный маршрут бы проложить, каждый закоулок исследовать, только вот без обрывания пути. Чтобы дорога эта прямо в рукав рубашечный вела, где предплечье тугое, натянутое, расширенными ручейками вен похвастаться может.       В глаза не смотреть. В глазах вся истина происходящего и заложена обычно. Не зря органы эти всяким зеркальными поверхностями кличут. В глазах чужих и свое отражение увидеть можно, а там и новости какие узнать, все то, что от самого себя всю жизнь припрятано было.       Голову ближе склоняет, два дюйма до щечки. Дыханием обжигает, мягким, кофейным. По всему организму пралине растекается, даже тортики лишними в такой ситуации кажутся. Ознобом бьется это дыхание на ключицах, вниз скатывается жаром льдистым, вынуждая деревенеть в ожидании. Пальцы запястье широкое сдавливают, нервозность всю выдавая.       — Можно?       Кивнем для приличия. И кивать-то в сторону надо было, а не прямо, чтобы нос этот манящий в щеку не уткнулся. Поздно принимать таблетки от давления, когда такую глупость совершить себе позволяешь. Вон сосуды уже все расширились и кровь по всем конечностям сердце гонит так, что еще немного и инфаркт. А как губы тонкие к несчастной щеке прислоняются, так все, пишите письма и складывайте в заранее подготовленный гроб, чтоб на том свете почитать что было и вообще не скучать по утерянной реальности.       Прикосновение мимолетное грозой раскатистой в самую душу. Молнии во все приоткрытые раны, гром в уши и прощайте мама с папой, ваш сын все равно не был вам дорог. Глаза закрываются против воли хозяина, ведь у них и рта-то нет, чтобы разрешения на это спрашивать.       Рука по плечу скользит, привычно должно быть, а нет — все как впервые. Ладонь на шее останавливается, кончики пальцев жгут кожу сотней игл, до пульса прямо внутри дотрагиваются. Висок к виску прислоняется, нос мочку поддевает и все остатки нервных клеток уничтожает, как будто они организму больше и не требуются для правильного функционирования. Вторая рука ладонь сжимает, пальцы переплетает, и к сердцу напротив прислоняет. А там канонада, там взрывы такие, что еще секунда и планета исчезнет от мощи атомной реакции. И как только тело эксперименты такие выдерживает?       — Можно?       Уже и кивать не требуется. Губы сами приоткрываются в знак приглашения, и бесполезно организму строптивому что-то объяснять. Договориться уже не получится, все контракты разорваны, даже гонорар никто не выплатил. Касание ласковое, как перышко. Как будто вата сахарная сама к тебе прислонилась и ждет своей участи растаять от влажности. Из плена выпускает, не дав ничего осознать до конца. Взгляд на лице чувствуется пылью от пудры ванильной, и глаза-то открыть страшно, чтобы в эту массу кондитерскую не упасть.       Ждет чего-то. Сомневается. Не жди, лягушка, благословение небожителей не вечное. Его еще заслужить надо правильно и по заранее подготовленному сценарию. А ежели все варианты развития событий не просчитаны были, то довольствуйся импульсивностью напарника, только не жалей потом.       Вперед рванем, чтоб наверняка. Наощупь, как слепой котенок, ткнемся, все равно попадем куда-нибудь. Неумело губы вокруг рта сомкнем, чтобы лишние изречения оттуда не вылетали. Вот есть категории, которым согласия ни на что не надо спрашивать. Если с таким чудесным даром родился, считай победил во всех жизненных гонках и можно полочки для призов подготавливать с первых осознанных шагов. Отстранимся для приличия. Ну, для того самого, которое где-то еще в самых дальних закоулках душевных припасено. Стекляшки свои распахнуть придется все-таки, чтобы весь ужас произошедшего встретить во все оружие.       Вот только что же перед нами распластано? Тревога нежная, румянцем противным окрашивающая скулы. Трепет какой-то невысказанный, ласковость во всех ее возвышенных проявлениях и тяга. Тяга такая, что ни один магнит в мире такими свойствами похвастаться не может. К черту магниты и земное притяжение! К тем же чертям все вопросы и сомнения, пусть варятся сами по себе в котлах и жить не мешают!       — Можно, Хисо…       Вот кто бы что ни говорил, как бы описать все эти ощущения ни пытался, а все равно в точку не попадет никогда. И как описывать все эмоции, если сознание уплывает, оставляя от себя лишь гул и треск? Какая борьба, какое противостояние? Если касание губ к губам как погружение в сладкое вино. Если ладони на пылающих щеках как начало создания нового единого организма. Если в ответ тянешь на себя так, что кожа трещит, какие уж там швы на одежде. И ждешь чего-то мокрого, скользкого, противного, а в ответ получаешь только вельвет упругих губ, гладь ласкового языка, атла́с каждого соприкосновения внутри и снаружи. И кого волнуют какие-то там умения? Это все растворяется в шелковых переплетениях, таких тонких, дорогих, плавных. Драгоценных.       И отпускать от себя уже не хочется, да воздуха не хватает. Дышишь носом как старый усталый верблюд, только не помогает это. Вечность мимо пронеслась, погружая в космос, из которого и выбраться невозможно, но все-таки необходимо для восстановления баланса. Для насыщения легких кислородом, чтобы без оглядки на обстоятельства всякие там повторить можно было.       Вот только к неожиданностям жизнь иногда человека не подготавливает. Это когда ждешь чего-то долго-долго, а оно, наконец, случается, то и не знаешь, как себя вести и что говорить, потому что все концепции разом забываются. И сидишь ты на поле без конца и края, испещренный северным сиянием горизонт разглядываешь, в соплях карамельных плаваешь и совершенно забываешь про концентрацию. И вот очередной заряд в небе, очередная вспышка, и из пепла уже себя нужно восстанавливать, чтобы жизнь до конца прожить, а не оставить после только размытое воспоминание.       — Я так люблю тебя, Иллуми…       А ведь нужно было просто самому себе дать разрешение.