Глаза такие синие, как небо

      Знаете, вот иногда говорят, что сначала просыпается солнышко, затем птички и только потом люди. Хер знает, кто так говорит, но кто-то уж точно мог сказать этот бред — не даром в мире больше восьми миллиардов людей ошивается.       Короче, у Антона все как обычно было шиворот-навыворот.       Сначала проснулась адская головная боль, а затем уже он сам. Проснулся и посмотрел на белый потолок взглядом а-ля: «сгинь с глаз долой пока я в тебя не плюнул». Потолок, понятное дело, никуда не делся, Шастун стал еще мрачнее, явно пытаясь закосплеить тучу. Однако она у него выходила менее жизнерадостной, чем у Винни-Пуха. По крайней мере его не тянуло обкуренным голосом петь песню про то, что он вовсе не медведь, да.       И вот после того, как он успел проклясть начавшийся день, вкусное вино, от которого он никак не мог отлипнуть прошлым вечером и вообще весь мир, в его мозгу всплыло странное ощущение. Ну может и не в мозгу. По крайней мере приключения у него обычно чувствовал не этот явно важный, но иногда отключающийся в самые важные моменты орган.       Антон провел рукой по шелковистым, мягким и приятно прохладным простыням. Потом уткнулся носом в подушку и почувствовал странный, не свойственный его дому запах хвои и свежести. Не то что бы у него дома несло пылью или тухлятиной, но елками отродясь не пахло. Явное упущение — запах оказался приятным. — Вашу ж Машу, — прошипел парень, пытаясь определить, что делать дальше.       Прятаться в шкаф не вариант. Он же не горе-любовник какой-нибудь. Хотя не отказался бы… Так блять! Под кровать тоже не комильфо. Больше мест, где можно было пересидеть неожиданно яркую вспышку стыда, в спальне не оказалось. Нет, ну чисто теоретически он мог спрятаться под пушистый ковер, но это вообще не улыбалось.       Оставалось два варианта — сигануть из окна или как адекватный, но немного потрепанный и взъерошенный человек выйти через дверь и притвориться, что ничего этого не было.       Кстати, как он оказался в кровати? Благо хоть трусы остались на нем. Почему-то о них он особенно сильно переживал, как будто был средневековой девственницей, которую пугали белые простыни… блять. Опять.       В общем, решение было принято не в пользу окна, и он, чувствуя себя восставшим мертвецом, начал рыскать по спальне в поисках…нет, не мозгов. Штанов. И Футболки. Хотя от мозгов тоже не отказался бы, свои у него явно периодами начали отказывать. И наконец одевшись, поплелся на кухню, с которой доносились заманчивые запахи.       Арсений как заботливая хозяюшка хлопотал у плиты. К слову сказать, на нем были надеты лишь штаны и…фартук. С лягушонком.       Антон неловко кашлянул, привлекая к себе внимание. Мужчина тут же обернулся и, окинув воронье гнездо на голове своего гостя, весело улыбнулся. — Доброе утро? — Доброе, — согласился Шаст, чувствуя, что оно и правда становится таким.       И вновь уходить не хотелось. Но при этом было стыдно до чертиков, а слова извинения застревали в горле и никак не хотели выходить. — Ну чего ты как не родной, Тох. Садись. Сейчас блины есть будем, — будто не замечая его состояния, скомандовал Арсений. — Или, если хочешь, можешь сначала в душ сгонять, умыться. — Было бы неплохо. — Полотенце сам найдешь? Оно в верхнем ящике шкафа в спальне. Бери любое. И у раковины есть зубная щетка новая, открывай, не стесняйся.       И Антон так и не сказал, что ему бы надо домой идти… Он кивнул и, как маленький послушный маменькин сынок, потопал обратно в спальню, чтобы вытянуть с полки первое попавшееся махровое полотенце, а затем распечатать упаковку фиолетовой зубной щетки, которая и правда нашлась под зеркалом у раковины.       Кафель в ванной был холодный, а Антон забыл надеть тапки и теперь переступал с ноги на ногу, чувствуя, как по икрам бегут мурашки. Парень упоенно чистил зубы, как будто стараясь отдраить их до блеска. После водных процедур ему и правда стало лучше, он посвежел и теперь не выглядел как бомж Валера с помойки, что его несказанно радовало. Не хотелось бы при мужчине, который выглядел прекрасно в любой одежде, смотреться так убого. И без цепочек. Отсутствие последних его расстраивало. Без них и без колец было неуютно, как будто он потерял важную часть себя. — Завтрак готов! — донеслось с кухни.       Антон вздрогнул, очнулся от размышлений и наконец оторвался от зеркала, в которое залип, рассматривая мешки под глазами — в них без проблем можно было бы хранить картошку или свеклу. — Понимаю, что сейчас буду выглядеть странно, но, — Арсений чуть помялся, бросил на собеседника быстрый взгляд из-под пушистых ресниц и все-таки решился: — Не хочешь остаться у меня на выходные? Если, конечно, у тебя нет других планов на них. Мы бы могли прекрасно провести время, как думаешь? Я имею в виду, что одному скучно. Я про себя, если что.       Он тараторил, путаясь в мыслях и пытаясь привести как можно больше аргументов в пользу своего предложения, а Антон удивленно хлопал ресницами, впервые увидев Арсения таким. Растерянным, чего-то отчаянно желающим… И он сам не заметил, как согласился. Согласился, а потом чуть не сожрал сам себя.       Нет, ну это каким придурком надо быть, чтобы самостоятельно вырыть себе могилу, а?!       Но истерящие тараканы быстро заткнулись, увидев улыбку Арсения.       Снова. Эта. Чертова. Улыбка.       И глаза, которые кажутся гораздо глубже самой Марианской впадины. Антон терял себя в них, понимая, что такими темпами он станет зависим от этого человека. Глупо. Но, черт возьми, это звучит так заманчиво.       Заманчиво бросить вызов самому себе, заранее зная, что привяжешься, что проиграешь… Но это ощущение надвигающейся безысходности, когда все еще бьешься, стараешься выбраться из глубокой ямы привязанности, будоражит нутро, вызывая неконтролируемые мурашки не только на коже, но, кажется, даже в мозгу. Антон чувствовал себя больным от таких мыслей, но при этом не собирался ничего менять. Да, ему было страшно вновь начинать сближаться с кем-то настолько сильно, но в преодолении этого страха было что-то восхитительное, манящее.       В защиту Шастуна надо сказать, что он чутко чувствовал людей. И сейчас не ощущал липкой опасности. Скорее Арсений был тем теплым ярким пламенем, которое манит мотыльков. Эта минута, когда достигаешь желаемого, с одной стороны не стоит жизни, но с другой…у бабочек она слишком быстротечна, чтобы отказывать себе в удовольствии.       Антон почувствовал, что эти размышления привели его в какие-то страшные дебри, в которых пряталась опасная мысль о самоубийстве. Нет уж. Хватило по горло.       Он запустил тонкие пальцы в волосы, чуть оттянул их за корни, массируя кожу головы. Арсений пошел переодеваться, оставив его один на один с бурным потоком мыслей. Они, казалось, очнулись от долгого стазиса и решили отомстить за те недели и даже месяцы спокойствия, когда Антон существовал без них. — Нет, это бред сумасшедшего, Шаст. Нельзя так. Очнись. Приди в себя, ублюдок! — он спохватился, осознав, что находится не у себя в квартире и такие слова могут быть неправильно расценены.       Кожу на щеке жгло от хлесткого удара — не рассчитал силу, пытаясь привести себя в чувство. Несколько глубоких вдохов и медленных выдохов оказались более верным средством. Когда Арсений все же вошел в гостиную, на диване, закинув одну руку на его спинку, сидел вполне спокойный Антон с полностью невозмутимым выражением лица. — Пойдем? — Пойдем, — он кивнул, рваным движением поднимаясь с места и проходя к выходу.       Улица встретила их подмерзшими лужами. Заморозки приветливо помахали им из-за угла платочками, покрытыми инеем. Антон выдохнул облачко белесого пара. Оно унеслось вверх, но не долетело до небесной синевы, осев где-то на корявых и сырых от дождей ветвях старых деревьев.       И вновь парнем овладел сумбурный поток мыслей. Однако свежий, морозный воздух постепенно распутывал этот клубок, уменьшал количество сложных узлов, успокаивая встревоженное сознание. И поток вскоре стал тонким и спокойным ручейком, который уже не несся вперед с огромной скоростью, а тихо омывал берега разума. Антон замедлил шаг, только теперь заметив, что по привычке и из-за волнения шел слишком быстро — Арсений отстал и теперь был где-то позади.       Парень остановился, развернувшись ему навстречу, и, когда мужчина поравнялся с ним, виновато шмыгнул носом. Хотя, скорее всего, шмыгнул он им из-за холода, но выглядел при этом как несправедливо обиженный котенок… Арсений мягко улыбнулся, почему-то начиная чувствовать себя сапером на минном поле — сделаешь что-то не то, и эта ледяная стена вновь вырастет между ними. — Прости. Привычка ходить быстро. — Я уже понял, Тох, — мужчина фыркнул и поправил шапку, слишком глубоко сползшую на лоб.       Дальше они шли бок о бок. Антон постоянно косил глазами, стараясь сравнять свои шаги с шагами Арсения, который в отличие от него был абсолютно спокоен и по-настоящему прогуливался по парку, а не несся куда-то, сам не понимая зачем, пропуская всю красоту. И именно сейчас Шаст понял, что мир вокруг гораздо красивее, чем та смазанная картинка, которую он видел раньше, чем тот голый и темный асфальт, в который он постоянно утыкался, не замечая ничего и никого вокруг. По веткам деревьев прыгали пушистые тефтельки-воробьи. Они недовольно мигали темными бусинками глаз, понимая, что скоро настанет зима, которую в конце осени все так отчаянно ждут, желая, чтобы замерзшую грязь поскорее припорошил чистый снег.       Неожиданно Арсений остановился, посмотрел по сторонам и, широко ухмыльнувшись, хлопнул Антона по плечу: — Догоняй!       В морозном воздухе застыл громкий смех, мужчина, позабыв о том, сколько ему на самом деле лет, понесся вперед, спугивая с насиженных мест воробьев, иногда подпрыгивая, цепляясь за гибкие ветви деревьев и тем самым вызывая дождь. Антон вздрагивал от холодных капель, попадавших на шею, не закрытую шарфом, или на лицо, затем отфыркивался и снова бежал за Арсением, в котором теперь совсем не видел строгого директора. Теперь это был… Арс? — Берегись! — заорал он, решив, что бегать слишком запарно, а вот поскользить на опавшей мокрой листве наоборот звучит крайне заманчиво.       Ветер запутался в каштановых волосах, занеся в них мелкие соринки-семечки. Антон улыбался так искренне и широко, как не улыбался уже давно. Он не справился с «управлением», врезался в Арса, и они оба, без остановки смеясь, полетели на землю. — Догнал.       И почему-то это сказал не Антон, а Арсений. Его губы растянулись в лисьей ухмылке, когда он одной рукой прижал парня к своей груди, не позволяя пошевелиться, а второй принялся вынимать из его волос маленькие веточки, которые тот словил, вероятно, из-за своего немаленького роста. — Ты явно в детстве не отказывался от каши, — отчего-то охрипшим голосом заметил он, взъерошивая волнистые волосы и отпуская парня.       Антон поблагодарил всех, кого только мог, за то, что до этого бегал — краска, бросившаяся ему в лицо из-за близости к Арсу, была не так сильно заметна. — Я люблю каши, — он не нашел способа избавиться от неловкости лучше, кроме как серьезно сознаться.       Арсений фыркнул и ухватился за протянутую руку, чтобы подняться с земли. — Кажется, мы нагулялись. Выглядим как чушки. Пойдем домой, Тох? А то заболеем еще…