atrium mortis: клинок метатрона

«Глаза мои в тебя не влюблены, — Они твои пороки видят ясно. А сердце ни одной твоей вины Не видит и с глазами не согласно…» — Так что с Чаном? Нашли? Это была первая фраза, которую произнес Чимин, неспешно располагаясь уже в знакомом кабинете. Юнги никак не отреагировал на то, что его парабатай уселся очень близко к нему на мягком диване. Глава Института неспешно налил виски сначала в свой бокал, а потом, слегка подумав, налил и Чимину. — Нашли. Сам признался, что попал под чары, которые свели с ума его и Минхо. — Тот маг? — заинтересованно спросил парень, а Юнги только кивает. Они расслабленно откидываются спиной на диван, попивая алкоголь. Пока можно вздохнуть спокойно. Еще несколько минут… — Теперь больше доказательств помощи Джеюну магами. В гостинице следы порталов. Юнги выглядит уставшим, но все таким же холодным. Чимин смотрит на него, ощущая, как мягкая печаль сковывает его грудь. Когда-то они были самыми близкими людьми. У них была своя компания, они вместе охотились и проказничали. А потом как-то в один миг выросли, стали важными шишками. Теперь уж и не встретишься в свободную минутку за стаканчиком виски. Чимин и виски то не особо любил. Но раз Юнги предложил, не отказывать же. Они сидели в тишине какое-то время. Оба ощущали тяжесть ответственности, которая давила на плечи, опускала к земле, чтобы медленно похоронить под ее толщами. Никто из них давно не мог нормально спать, что уж говорить о минутах спокойного молчания. Обычно в голове Юнги роилось так много тревожных мыслей, что становилось даже физически больно. Но когда Чимин сидит рядом, смешно хмуриться, когда алкоголь попадает ему в рот, а потом сдерживает кашель — это успокаивает самым невообразимым образом. Может быть потому, что во времена учебы в Академии сумеречных охотников, они все зависали у кого-нибудь в комнате, пили и веселились. И нелюбовь Чимина к алкоголю как будто была тонкой ниточкой к тому беззаботному времени для Юнги. Немного подумав, он улыбнулся горько, и отодвинул бутылку подальше от Чимина. — Я… Знаешь, мне кажется, что я сделал большую глупость. — сказал спустя долгое время парень. Юнги глянул на парабатая, замечая, как его посерело лицо от тревоги. Глядя на это, Юнги жалел, что не остался навсегда в свои самые юные и радостные годы. — Глупость? — переспросил Юнги, когда Чимин резко перестал говорить. Тот сидел с отсутствующим взглядом, словно внутри себя вел непримиримую борьбу с чем-то. На беспокоящийся взор от Юнги он только как-то невесело усмехнулся: — Боюсь, ты возненавидишь меня сильнее, если я скажу. Но и молчать так тяжело… Юнги был готов кричать от несправедливости. Он не ненавидел Чимина. Он ненавидел те чувства, что испытывает к нему. Связь парабатаев медленно отравляло его сердце. — И все же мы братья по оружию. Кому, как ни мне, ты мог бы доверить что-то действительно страшное? — произнес ободряюще Юнги. Его затошнило. Чимин, кажется, почувствовал что-то не то, потому что слова звучали из уст его друга так вымученно, словно произнесены под угрозой жизни и смерти. — Вероятно, я не самый лучший Консул. Юнги тяжело вздохнул, отставил стакан с виски от себя и серьезно заявил: — Если бы был настолько плохим, как ты о себе думаешь, выбрали бы тебя советники Консулом? Это самое яркое воспоминание для них обоих. Они тогда недавно окончили Академию, имели большие амбиции и цели. Намджун и Джин уехали в США, чтобы работать в Нью-Йоркском Институте, Юнги предложили место главы Сеульского Института, где недавно скончался прежний глава. Тэхен, благодаря своим связям, стал одним из советников. Те решили проголосовать за нового Консула, должность которого пустовала 10 лет. Тогда Чимин в 20 стал первым в истории самым молодым представителем сумеречных охотников. — Они выбрали меня, потому что думали, что молодым и неопытным мальчишкой легче всего будет манипулировать. Их положение было шатким все 10 лет. После того, что случилось 17 лет назад в Сеуле… Они отказались принимать на себя ответственность, в отличие от прошлого Консула, который отрекся от своей должности и покончил с собой. Эта история покрыта тайной. О ней помнят только более старшее поколение, хотя даже они уже не знают всех подробностей, которые властью скрывались с такой тщательностью, что их педантичности можно было бы только позавидовать. Все, что знал Чимин, все, что удалось найти в архивах — это то, что глава Сеульского Института Х вступил в сексуальную и романтическую связь с демоницей. Они скрывали эти отношения многие годы, а позже у них родился ребенок. Отрицая все законы генетики, он был здоров и хорошо развивался, неся в себе, как ангельскую, человеческую, так и демонскую кровь. Такое не смогло пройти мимо глаз Конклава, они беспощадно убили и главу Х, и его любовницу, а позже истребили все взрослое население Института, которые могли знать о происшествии и, как полагал Совет, могли покрывать преступление. О ребенке ничего не известно. Когда Юнги вручили торжественно Институт Сеула в официальное пользование, он с удивлением понял, что его населяют лишь дети и подростки, ставшие в один момент сиротами. Юнги невольно превратился в отца, старшего брата и наставника. — Тот Чимин, которого я знаю, никогда бы не позволил собой манипулировать. — Так и есть. Никогда не позволял. Всегда делал то, что считал нужным. — слегка самодовольно произнес парень, но в то же время он честно признался: — Но это не значит, что я не совершаю ошибок. Знаешь, вероятно, Тэхен в опасности из-за меня. Юнги давно его не видел. После того, как на его плечи упала ответственность за взращивание молодого поколения охотников Института, после того, как едва ли не стал молодым папой, то навещать старых друзей в Аликанте стало затруднительным. Слишком занят. Может быть Тэхен думал так же, поэтому тоже никогда не связывался с ним. Работа в Совете должно быть тяжелее, чем с детьми, которым нужно объяснить, какой стороной следует держать нож. — Что случилось? — ровно спросил Юнги. Он не обвинял, не высказывал излишнего волнения или возбуждения. Он не хотел задеть или обидеть. Ему просто нужно знать. Иногда Чимин любил преувеличить. — Однажды он сказал мне на одном из собраний Совета по секрету, что к ним ходит странный парень в Институт… Я не обратил на это внимания. А потом в Тэджоне начались убийства нежити, как и во всех других городах. Я больше не видел Тэхена. Несколько дней назад он позвонил мне и сказал, что собирается пойти с ними. Сказал, чтобы я не волновался. Только после этого до меня дошло, что, вероятно, он говорил той шайке охотников. Если бы я изначально посвятил его в свои подозрения, рассказал о Кан Джеюне или… — Чимин не смог продолжить, потому что слова перестали идти в голову. Он почувствовал себя таким жалким и пустым сейчас, что хотелось просто лечь и умереть сию же секунду. — Послушай, он давно не ребенок. Это даже выгодно, что наш человек в зоне врага. Так мы сможем контролировать обе стороны. — постарался звучать рационально Юнги. Но он понимал, почему Чимин переживал. Консул выглядел со стороны так холодно, когда игнорировал тревожные звоночки, а потом легко отпустил советника прямо в лапы врага. Но Консул был Чимином со своими страхами, неуверенностью и ошибками. Юнги смог нормально отреагировать на эту новость только из-за того, что знал Чимина и любил его. — Что, если он провалиться? Что, если его обман раскроют? Я не хочу видеть смерть своего друга. — порывисто выдал Чимин. Его голос надломился. Тело обдало холодом от одной мысли о смерти близких ему людей. — Это будет на моей ответственности, как и все другие смерти охотников… Мне никогда не отмыть руки от крови, понимаешь? И глядя на то, как парабатая начинает трясти в истерике, Юнги без промедлений заключил его в свои объятия. Когда им было по семнадцать, Юнги впервые осознал свои чувства. Они уже были парабатаями. Любовь Юнги еще тогда стала противоестественной. И обнимая тонкое гибкое тело своего друга, он чувствовал, как сердце проваливается в бездну, из которой ему не удастся выбраться. От Чимина пахло вкусным, родным, даже если Юнги не знал, что это за запах. Чимин комфортный и любимый без причины. Кончики пальцев всегда тряслись. Юнги боялся, что другие смогут прочитать его мысли, увидеть в его действиях скрытый подтекст. Он едва не стал параноиком в подростковом возрасте. «.И все же внешним чувствам не дано — Ни всем пяти, ни каждому отдельно — Уверить сердце бедное одно, Что это рабство для него смертельно. В своем несчастье одному я рад, Что ты — мой грех и ты — мой вечный ад»