Если бы ты только любил меня

      Увидев скрещенные на груди руки, со вздувшимися венами, тяжело вздымающуюся грудь и блестящие гневом глаза, Питер осознал, что для него все кончено. Внутри что-то резко оборвалось, вспыхнув яркой болью, и тут же исчезало вместе с чувствами. Губы Пеппер, что стояла к Тони спиной, растянулись к злорадной улыбке, которая была оглушительным шахом в их неравной партии. — Я жду ответа, Питер, — грубо произнес отец, но Питер больше не слышал его. Из тела разом вынули все кости, и он опустился на кровать, остекленевшим взглядом уставившись перед собой.       Отец что-то говорил. Говорил, говорил и говорил… Размахивал руками, брызгал слюной, краснел от нервов, грозился… Пеппер, добрая душа, вновь пыталась его успокоить. Но Питер уже ничего из этого не слышал. Он был здесь и не здесь. Мысли, как нитки, разрывались, становясь все тоньше. Марево в его голове отказывалось воспринимать хоть что-либо из окружающей реальности, что стала слишком тяжелой. — …слышишь?! — донеслось до слуха, но Питер не видел смысла отвечать. Даже плакать не хотелось. К чему лить слезы над собственной глупостью? Победитель получает все, а он идиот, что повелся на провокацию. В очередной раз. — Питер!       Питер наконец поднял голову, уставившись на Тони пустым взглядом. — Объяснись, — приказал отец. — Что здесь произошло? И почему ты так разговаривал с Пеппер?       Питер снова оказался в наиглупейшей ситуации, когда не знал, что ответить. Он бы посмеялся над этим дежавю, если бы внутри не было так пусто. — Мне нечего сказать, — прошептал он, отводя глаза. Какой смысл сотрясать воздух, если ему все равно не поверят. — Да ты просто издеваешься надо мной… — процедил сквозь зубы Тони. — Что значит «мне нечего сказать»?!       Питер стушевался и пожал плечами.       Плохая была идея. Тони взбесился еще больше. — Либо ты сейчас нормально мне отвечаешь на вопрос, либо я спрашиваю у Джарвиса, — припечатал отец, буравя Питера выжидательным взглядом.       Питер резко поднял взгляд на отца, вытаращив глаза, что стали огромными от испуга. — Нет! — вскрикнул он.       Это был разрушительный конец. Питер всеми силами старался убедить себя в том, что ему не больно, но сердце предательски заныло. Отец совершенно перестал ему доверять, раз решился обратиться к Джарвису. И Питер был в этом виноват, он точно знал. Если бы только он был честен с самого начала. Если бы только сразу рассказал все отцу. Если бы только Пеппер никогда не появлялась в их жизни… — Тогда говори, я жду.       Питер заметался взглядом по комнате, будто интерьер мог помочь ему найти те слова, что заставят отца поверить ему, а не Пеппер. Ему хотелось убежать, спрятаться, перестать существовать. Если бы только это все оказалось страшным сном, если бы он мог проснуться… — М-мы…мы просто немного повздорили, я не имел этого в виду… — Это называется «немного повздорили»? — вскинул бровь Тони. На его лице было ярко выведено «Кого ты пытаешься обмануть?». — По-моему, это нихрена не тянет на «немного повздорили». — Старк подошел ближе и нависнул над сыном. — Либо ты сейчас же говоришь, что произошло, либо мне скажет Джарвис. — Тони, перестань, — ласково сказала Пеппер, будто пыталась успокоить внезапно начавшего лаять пса. — Мы с Питером оба виноваты в этой ситуации. — Пеппер, даже не вздумай сейчас его выгораживать, — обращаясь к своей жене, Тони немного снизил напор. Даже тембр голоса стал мягче. — Что бы между вами ни произошло, Питер не имел права так с тобой обращаться!       Питер не мог дышать. От злости, от паники, от беспомощности. А если он сейчас свалится в обморок, то, может быть, отец пожалеет его и не станет допрашивать? Просто забудет и не станет больше мучить. Питер смотрел на отца, но не мог выдержать этот чужой тяжелый взгляд. — Пожалуйста, папа, я правда не могу сказать… — прошептал он и оперся локтями на ноги, пряча лицо в ладонях. — Видимо, по-хорошему ты не хочешь, — заключил Тони. — Джарвис, покажи, что произошло.       Питер еле слышно всхлипнул и впился ногтями в кожу головы. — Боюсь, сэр, у меня нет записей.       Брови Тони взлетели вверх от удивления. Руки, что лежали на груди, бессильно упали. — Вы сегодня все решили меня довести, да? — нервно усмехнулся он, прищипывая пальцами переносицу, чтобы в следующее мгновение проорать: — Какого черта у тебя нет записей?! — Был применен протокол «Забвение», — отрапортовал Джарвис, и голос его был, казалось, такой же механический, как у навигатора.       «Забвение» отдалось в черепной коробке Питера отбойным молотком. На комнату упала звенящая напряжением тишина, в которой было отчетливо слышно, как гремят два сердца. — Ты… — глухо начал Тони, силясь продолжить. — Ты не мог разочаровать меня сильнее. Я доверял тебе больше, чем кому-либо, как самому себе, но больше никогда не смогу довериться полностью. Питер…ты просто предал меня.       Питер вздрогнул. Слова отца будто полоснули его по горлу, вынуждая захлебываться собственными всхлипами и оправданиями. Паника сковала легкие — Питер чувствовал, что задыхается от бессилия. — П-папа… — еле выдавил он, вскакивая на ноги. — Это не то, что ты… — Помолчи, сейчас взрослые будут разговаривать! — осадил его Тони, тыкнув указательным пальцем в часто вздымающуюся грудь. — Видимо, я слишком много спускал тебе с рук, раз ты подумал, что тебе все позволено! Питер сходил с ума. Он заставлял себя говорить, заставлял быть сильным, но тело и рассудок уже перестали слушаться. Самый худший кошмар сбывался прямо перед его глазами, и Питер ничего не мог сделать, чтобы остановить это безумие. Он вскочил на ноги, но так и не решился сделать шаг к отцу. Лишь выставил руки перед собой: то ли защищаясь, то ли в попытке успокоить. — Н-нет же, нет! П-пожалуйста, умоляю, послушай, папа!.. — Я сказал тебе замолчать! — рявкнул на него Тони, и Питер зажмурился, дернув головой в сторону и подняв ладони выше. — Ты уже сказал все, что хотел, даже сверх того. Мало было наорать на Пеппер, ты еще посмел стереть записи с камер! Или что, скажешь, что это тоже из-за Пеппер?! — Она заставила меня! — не выдержав, выпалил Питер, и тут же в ужасе захлопнул рот.       Господи, что же он наделал… — Что?.. — лицо Тони отражало такой же шок. Он медленно обернулся к Пеппер, которая всхлипнула и прикрыла лицо ладонями. — Нет, Тони, это уже слишком! — задушевно прошептала она так, будто ее только что обвинили по меньшей мере в убийстве. — Я так старалась наладить отношения с Питером, но ты видишь, что происходит. Как бы сильно я ни пыталась… — она всплеснула руками, окончательно разревевшись.       Тони тут же подлетел к ней, совершенно позабыв о Питере, приобнял за трясущиеся плечи и стал нежно водить ладонями по спине, нашептывать нежные слова, пока Пеппер изливала свою оскорбленную невинность ему на футболку…       Нет, вот это было уже слишком. Питер смотрел на них и не мог поверить глазам. Эмоции сменяли друг друга в бешеном круговороте, и он уже не мог сказать наверняка, что чувствует внутри. Апатия, паника, отчаяние, боль от предательства… Они вертелись в голове, пока не смешались в одну всепоглощающую ярость. Злость мгновенно вскипятила кровь, оттеснив страх, и Питер перестал думать. Он, черт возьми, запихнул гордость вместе с остальными чувствами куда подальше, лишь бы отец был счастлив, чтобы теперь тот успокаивал эту стерву. — Переигрываешь, — выплюнул Питер, сжав кулаки до побелевших костяшек. — Питер, — прорычал Тони под усилившийся плач Пеппер. — Лучше бы тебе сейчас помолчать, пока я все еще держу себя в руках. — Помолчать? — задохнулся Питер. — Я достаточно помолчал. Я промолчал, когда ты привел ее в наш дом. Я промолчал, когда она оккупировала каждую секунду твоего времени. Я промолчал, когда ты… — он так и не смог выдавить из себя «когда ты ударил меня». Будто невидимая преграда встала поперек горла, и это взбесило Питера еще больше. — Я, черт возьми, только и делал, что молчал! Молчал, чтобы ты был счастлив! Даже когда она грозилась сдать меня в интернат, чтобы я не мешал вашему счастью! А теперь ты веришь ее крокодиловым слезам, а не мне! Вот до чего я домолчался!       Прежде чем ошарашенный Тони смог открыть рот, Пеппер заверещала из-за его плеча: — Как ты можешь, Питер! Я лишь предложила тебе поступить в ту же школу, что и твой отец. Я же видела, как ты его любишь и во всем стараешься подражать. Я хотела как лучше для тебя! — Нихера ты не хотела как лучше! — Молчать! — рявкнул Тони. — Пеппер, что еще за история с интернатом? Пеппер растерянно захлопала глазами. — Тони, милый, я же объяснила, — она мягко улыбнулась и потянулась ладонью к щеке Старка. — Питер был очень подавлен, и я подумала, что ему стоит…не знаю, сменить обстановку. Все подростки его возраста хотят поскорее стать взрослыми и начать жить отдельно. Вот я и предложила ему школу-интернат, в которой ты учился. Я не хотела ничего плохого, клянусь тебе! — Ложь! Ты сказала, что заставишь папу отправить меня туда! — Питеру хотелось рвать на себе волосы от ее слов. Как можно быть настолько лицемерной, лживой… — «Чего стоит твое слово против моего» — это твои слова! — Питер, — протянула Пеппер, и вся недавнее замешательство на ее лице сменилось снисходительной ухмылкой. — Я ведь имела в виду, что твое слово является решающим в этом вопросе, а не мое. Почему ты так стремишься переврать мои слова?.. — Ты не это имела в виду! — вспыхнул Питер. Чем сильнее был напор Пеппер, тем быстрее таяла его уверенность в собственной правоте, которая еще несколько мгновений назад казалась непоколебимой. Он не мог ошибаться, не мог! Она сказала ему, что выдворит из дома, она угрожала ему! Это было, было! — Питер, перестань, — прервал его стальным тоном Тони. — Если Пеппер врет, то почему ты удалил записи? Почему сразу не рассказал мне обо всем? — Из-за этого! Из-за того, что она, — он ткнул в Пеппер пальцем, — может переврать в свою пользу все, что угодно. Почему ты не веришь мне, почему?! «Пожалуйста, — взмолился про себя Питер. — Пожалуйста. Пожалуйста, поверь мне».       Тони тяжело вздохнул и медленно опустился на стул, за которым еще час назад Питер спокойно делал уроки. Он с силой провел руками по лицу, будто стараясь собраться с мыслями, но лицо его было все таким же потерянным, враз постаревшим. — Почему с тобой стало так тяжело, — тихо начал отец хриплым голосом. — Почему, Пит? Ты был таким светлым, добрым мальчиком…что стало теперь? Почему ты так озлобился?       Сердце Питера пропустило удар, дыхание сорвалось, будто оступилось. «Ты был таким светлым, добрым мальчиком…». Ну, конечно. Никому не нужен такой Питер. Потерянный, одинокий, несчастный… Никому не нужно возиться с его страхами и тревогами. Никому не нужен он сам — без обычной покорности и смирения. Ягнята вырастают, и уже ни на что не годны, кроме мяса.       Питер прикрыл глаза, и с ресниц сорвалась слеза, прокатившись вниз по пылающей щеке. Почему самый любимый человек делал ему так больно. Каждое слово врезалось в тело, как гвоздь в дерево. И даже если бы он прикрыл уши, в голове все равно бы эхом звучало разочарованное «Почему с тобой стало так тяжело?..». — Прости, — обронил Питер и, развернувшись, ушел, больше не в силах держаться.

***

      Коленки звенели от боли. Ныли, будто кто-то растягивал суставы Питера средневековой пыточной машиной. Шёл уже пятый час утра, но он все равно не могу уснуть, мучаясь от разрывающей мышцы агонии. Он ворочался с бока на бок, и все равно не мог хоть на йоту облегчить свое состояние.       С разговора с отцом прошло уже четыре дня, и за это время они еще ни разу не увиделись. Питер выходил из спальни, только чтобы пойти в школу, и уже забыл, когда в последний раз ел, несмотря на то что отец постоянно оставлял под дверью подносы с ужином. Питера мучила тошнота и мутило лишь от одного запаха еды.       Ему не хотелось есть. Не хотелось ходить в школу. Не хотелось смотреть свои любимые медицинские драмы. Не хотелось даже разговаривать с Недом. Все, чего Питер жаждал, так это наконец провалиться в глубокий сон, чтобы больше не думать и не чувствовать. Но и тот, кажется, окончательно покинул подростка. Уже вторые сутки Питер не мог сомкнуть глаз дольше, чем на час.       Постепенно реальность перестала восприниматься так же ярко, как-то было раньше. Краски вокруг тускнели, дни стали длинными и сменяли друг друга так же незаметно, как сны. Питер потерял счет времени, и даже школа не помогала ему сконцентрироваться и увлечь себя другими заботами. Порой, он с трудом различал, что с ним происходило в действительности: о чем и с кем он говорил, как проводил время. Все смешалось в один бесконечный бессмысленный поток.       Время текло своим чередом, как и жизнь. И вместе они проходили мимо Питера, который так и остался в том дне, бесконечно прокручивая в голове фразу отца до той поры, пока не возненавидел себя. Почему? Почему он был таким плохим сыном? Почему вновь сделал своего папу несчастным? Папу, который так его любил, который все делал лишь для него, для Питера. Почему, несмотря на то что у него есть все блага мира, Питер не может почувствовать хоть что-то, кроме гниющей пустоты?..       Кажется, все очень просто. У него есть семья, крыша над головой, сытная еда, деньги. Он здоров и в доброй памяти. над головой мирное небо. У Питера даже друг есть. Объективно, все замечательно. У него было все, о чем только может мечтать среднестатистический подросток. Не было ни одной действительно стоящей причины для грусти. И все же. И все же…       Питер ненавидел свою слабость. Ненавидел свое тщедушное тело и уродливую морду. Ненавидел свои потускневшие и поредевшие волосы. Ненавидел сухую, покрывшуюся корками кожу. Ненавидел свои мозги, что ничего не могли запомнить, и, казалось, даже работать стали медленнее. Боже, да он просто ненавидел себя. Хотелось выпрыгнуть из своего тела, снять кожу, как ящерица снимает чешую, и сжечь ее.       Питер в очередной раз перевернулся на постели и уставился покрасневшими прозрачными глазами в окно. В небе не было видно звезд. Оно, словно огромное черное полотно, нависало над ним, без единого просвета. Скоро взойдет солнце, небо посветлеет, и Питеру вновь придется идти в ненавистную школу и изображать, что ему действительно есть дело до себя, своего будущего и всего, что вокруг.       Он сам не понял, как на матрас упала первая слеза. А за ней вторая. И еще одна… И вот Питер уже кусает подушку в попытке сдержать продиравшиеся наружу рыдания. — Все хорошо, все хорошо, все хорошо… — как мантру шептал себе Питер, пытаясь себя успокоить. Но ложь слабо помогала.       Заслужил, он все заслужил. И эту боль, и бессонницу, и тошноту. Питер все это заслужил. Потому что он конченый слабак, который не может взять себя в руки. Нужно хотя бы иметь каплю смелости и достойно все стерпеть. Терпеть, пока боль не пройдет и воспоминания не потускнеют. Терпеть, пока все вновь не наладится.       Сегодня будет новый день. И этот новый день будет таким же пустым, как и предыдущие.