Дело любвеобильного убийства

      Будучи окутанным взглядами каждого присутствующего, я прошёл ближе к толпе. Все на меня пялились как на дебила, честное слово. Какой-то мужчина постучал по плечу Эмилии и та обернулась на меня.       — Рипер! Здравствуй, сынок! — пиздец, вот тут меня чуть не вырвало, честно, — Как ты? Как твои дела?       — Здравствуйте, миссис Эмилия. Я… нормально. У вас… как дела?       Мне было просто невероятно неловко. Это всё ощущалось странно, само моё нахождение здесь было словно неправильным. Ведь по идее меня здесь вообще не должно было быть. Я хотел соблюдать вежливость с Эмилией, ведь она на днях потеряла единственную дочь, но, сука, это было очень сложно. Зная всё то, что она делала, прикидываться вежливым — ощущается как неуважение к самой Одри. Хоть она и сама любила свою маму не смотря ни на что, но мне, как существу, что никак не привязан к этой женщине, сложно было строить из себя что-то такое же.       — Извините, это глупый вопрос… я тупанул. — я только осознал, что ляпнул, и тут же поспешил извиниться. Она лишь грустно мне улыбнулась.       Тут за нашими спинами раздался чей-то громкий голос, который словно дал понюхать мне нашатыря. «Пройдёмте к могиле, чтобы проститься» — это сказал высокий, бородатый мужчина. Мы прошли чуть дальше, и передо мной предстала ужасная картина, как бездыханное тело Одри лежит в гробу. Ее руки лежат по бокам, её лицо спокойное, наконец-таки. Она одета в одно из своих любимых платьев глубокого синего цвета, на ногах чёрные туфли. И видны шрамы на её руке, даже сквозь тонну татуировок, которыми она так старательно пыталась скрыть факт селфхарма. И среди всей испалосованной руки «красовался» огромный шрам вдоль, тот самый, что появился после последней ее встречи с Остином. Но теперь она уж точно в безопасности.       Толпа сразу немного разбушевалась. От вида её тела стало дурно не только мне, но и всем остальным присутствующим. Тут была её мать, даже отец пришёл,… и были её, по всей видимости, дедушка с бабушкой, уж не знаю по чьей линии. Из толпы я узнал ее компанию, куча друзей со своими мужьями и жёнами, что стояли с уже наполненными глазами от слёз. И… я заметил Элис. Она прилетела сюда специально, чтобы проститься с ней. Ох, что с ней было, когда она узнала, это надо было видеть… Элис стояла так, словно сейчас упадёт в обморок. Я могу только лишь представить, как ей тяжело. Она потеряла свою лучшую подругу, и, зная ее по рассказам Одри, Элис чувствует вину за то, что когда-то познакомила их с Остином.       Я верил только в искренность её друзей, и, может быть, бабушки с дедушкой. Но вот Эмилия была ужасно лицемерной, исходя из историй Одри. Ей всегда было плевать на свою дочь, и я ни разу в жизни не поверю, что такой человек, как она, сможет по настоящему печься.       И как только уже я подошёл к её гробу, меня словно накрыло чем-то тяжёлым. И я не про предмет, а про вещества. В глазах плыло, темнело и светлело, бросало то в жар, то в холод. Мой взгляд бегал по её бездыханному телу, словно желая увидеть там хоть каплю жизни. Но я отчётливо давал себе понять, что она мертва, и никакая магическая сила не воскресит её просто так. Но было ужасно странно её видеть. Словно притворяется — люди так не лежат, что это за бред? Было ощущение, что она сейчас встанет из этой глупой позы и начнёт вести себя как обычно. Но этого так и не случилось.       А дальше всё было как в тумане. Эмилия плакала, плакали друзья Одри. Элис стояла и все время молча смотрела на гроб своей лучшей подруги, было видно, что ее мозг не справляется с этой нагрузкой. Дальше, я… мало что помню. Последующие моменты были словно под белой пеленой, которая загораживала мне почти весь обзор. Всё бегало, крутилось перед глазами, люди плакали. Я так и не знал, что думать по поводу всего этого. Но у меня внутри что-то было. Словно желание тошнить, которое то и делало, что мариновалось. Была тревога, непонимание. Я не понимал, как это всё могло так случится. И, самое главное, что я такого вообще сделал, чтобы оказаться сейчас на кладбище, среди толпы ревущих людей. Я один здесь не понимал всю суть слёз. Не любил плакать, редко когда это делал, и не понимал всей трагедии. Но дело было вообще не в том, что мне плевать на ее смерть, нет, вообще нет. Я проникся ее историей жизни, мне ее действительно жаль — вот, почему мне не плевать. Тут нет никакого секрета и изначально его тоже не было. Просто… её судьба заставила меня думать о многих вещах в своей жизни.       И очнулся я лишь уже стоя перед воротами, чтобы выйти за пределы. Я снова стоял, как истукан, не зная, что делать. Пялился на медных ангелов, что кружили в арке, прям рядом со словом «кладбище». И снова эта глупая мысль: «Если выйду за пределы территории, то всё будет кончено. Факт её смерти будет точно подтверждён». И я знал, что мне нужно его подтвердить. Нельзя навечно оставить её в этом мире, нельзя держаться за неё. Нужно позволить уйти ей на тот свет окончательно, чтобы дать свободу. Для неё это был единственный выход из этого круговорота ужаса, творящегося у нее как на душе, так и в жизни в целом. И чтобы дать ей полную безопасность там, нужно выполнить одну её маленькую, внегласную просьбу, которую она никогда не озвучивала, но я чувствовал, что Одри этого хочет.       И я её отпустил. Я сделал шаг, и вышел за пределы кладбища. И тут же словно небо раздвинуло свои облака в стороны, обнажая оранжево-розовый закат. Где-то вдали я услышал крик чаек, что летели в облаках, разгоняя их, дав мне возможность в самый последний раз попрощаться с Одри. Подул слабый ветер, выталкивающий меня дальше от ворот, потом сменивший свой путь в сторону автобусной остановки. Я глубоко вздохнул новый, чистый воздух вечера, наконец наполняясь силами идти дальше.       — Прощай, Одри. — говорил я в облака, подняв голову на закат, что немного меня слепил, — Будь счастлива.

***

      — Ух-х-х… — я рухнул без сил на кровать лицом в подушку, — Пиздец а не денёк.       Резко в комнату зашёл Эррор, вытаскивая меня из желания уснуть дня эдак на три. Выглядел он очень грозным и разъяренным, громко сел за стол и начал перебирать какие-то бумажки.       — Да пиздец блять, ну что такое-то, а… — тихо боромочил он себе под нос.       — Эй, дружище, что случилось?       — Да нихуя не случилось, я просто уже перестал его понимать. — Эрр развернулся на стуле в сторону меня, — Парни у него там, блять, видите ли, какие-то. Проекты, хуекты… Рип, начало года, а он уже стал вечно пропадать в учёбе! Знакомства у него там новые, парни блять какие-то! С которыми он проекты делает! Ага, и пиздит, небось, нализавшись краски!       Он говорил про Инка, это стало понятно сразу. Как я понял, художник стал пропадать в учёбе, заводя новые знакомства, и выполняя проекты… Зная Глюка, это могло стать бешеным поводом для бешеной ревности. И дело было не в том, что Инк давал какие-то поводы, вовсе нет. Просто у Ошибкина были такие тараканы в голове, которых вообще ничем не вытравишь, к сожалению. И обычное для чернильного дело — заводить новых друзей и проводить с ними время — не всегда воспринималось Глючным как что-то обыкновенное. Иногда просыпалась вот такая жгучая ревность. Но! Зная этих двоих, что вместе уже далеко не первый год, они действительно работают над своими проблемами. И это правда круто.       — Оу, тише, не горячись! — я пытался успокоить своего соседа, — Я уверен, что тут нет ничего криминального. Они просто общаются. Инк же в тебе души не чает. Он бы не стал изменять.       Тут я не врал вообще. Хранитель действительно очень любит Эррора, даже не смотря на отсутствие души. Они вдвоём прошли уже через столько трудностей, что я удивлён, как Эрр еще способен что-то такое думать на этого невинного паренька. Будь я на его месте, убедился бы уже раз двести, что монстр и вправду безумно меня любит. Не, ну правда, а как тут ревновать вообще можно? Но, к сожалению, Эррору не всегда понятны очевидные вещи, увы и ах.       — Ха, да ну знаешь ли. — он сложил руки на груди, усмехнулся и закатил глаза, — Откуда тебе вообще что-то известно? Ты что, свечку держал?       — Эррор, вы встречаетесь восемь лет.       — А дальше что? Это разве повод не изменять? — он опустил руки и немного погрустнел, откидываясь на спинку стула, — Рипер, давай честно… ты никогда не был в отношениях. Ты не знаешь, что такое любовь. И тебе не понять то, что я сейчас ощущаю. Это страх, волнение, злость. Ты явно никогда не ощущал такого от действий любимого тобой монстра. Ты в целом не любил никогда.       Вот уёбок. С одной стороны, он ужасно прав, а с другой… я знаю, что такое любовь, именно с фактической точки зрения. Но Эрр прав в том, что я не понимаю, каково это. Я, например, люблю своего брата, но это явно не то, что требуется для понимания в данной ситуации. И, сука, ради того, чтобы полюбить, мне нужно отказаться от своих убеждений, что я вынашивал в своей голове на протяжении не первой сотни лет. Мне придётся откинуть буквально всё свое мировоззрение ради того, чтобы понять, каково это. Жертвы слишком большие, но… и любить я бы тоже хотел. Я хочу хотя бы раз в жизни понять, что такое настоящая любовь. Когда хочется жертвовать всем, когда боишься как-то малейше навредить, обидеть, сказать что-то не так. Но я чувствую, что пока что не время.       — И? Для того, чтобы увидеть верность Инка, мне нужен такой же огромный опыт в отношениях, как у тебя? — я отчаянно пытался пробудить в своем приятеле хотя бы каплю рассудительности, — Глюк, не неси хуйни. Посуди сам, если бы Инк был неверным тебе, вы бы продержались так долго?       — Да блять, я-…       — Цыц, дай договорю. Честное слово, если бы мне высказывали такую ерунду, какую ты сейчас высказываешь по отношению к нему, я бы сбежал. И дело тут не в характерах.       Разрушитель успокоился, и я увидел в его глазах долю понимания. Ура, не может быть, у него есть мозг и он работает! Я поражён!       — Теперь уж давай я буду честным. Если бы Инк тебя не любил, он бы не терпел твоих закидонов. Вот и всё. А теперь, если ты успел наговорить ему всякого рода хуйни, позвони и извинись. Быстро.       Мне стало даже немного грустно за хранителя. Не, ну представьте, вы с монстром уже очень долго в отношениях, вы его любите всеми своими косточками, а он вас ревнует к новым друзьям? Кто бы не расстроился, если говорить честно? Во-во, я о том же…       Но, если быть уж совсем откровенным, я весьма заебался за сегодня. И переволновался, аж так, что на остановке по дороге домой выкурил почти всю пачку, а когда хотел зайти в общагу, меня стопарнул какой-то парниша и стрельнул последнюю. Поэтому, курить я хотел не слабо. Хотел выйти из комнаты, и зайти к Гено, чтобы пойти вместе покурить, но подумал, что будет весьма нагло и некрасиво так делать. Типа, «вот я пришёл, здарова, пойдём курить, а кстати у меня ниче нет, поэтому стрельни, пожалуйста». Я же не настолько быдло, в конце концов.       — А, кстати. — Глюк открыл дверь, и заглянул в комнату, — Вываливайся потихоньку и иди на второй этаж. Мы там в настолки играть будем.       О, точно, мы же хотели собраться и поиграть. Со всей этой беготнёй и я забыл об этом. Но, я всё ещё был не против, поэтому я вышел из комнаты и пошёл к лестнице, встречаясь там с Оутером.       — О, дарова, приятель! — сказал он весело, поворачиваясь ко мне, — Ты на второй?       Я ему коротко кивнул, и обратил внимание на сидящего Саенса. Он сидел на ступеньке, грустно опустив голову на руку, но заметив мой взгляд, он улыбнулся. Я вообще не понимал, что за хуйня сегодня происходит. Эррор ссорится с Инком, Оутер с Саенсом, по всей видимости, разговаривают о чём-то своём серьёзном. Сегодня че, международный день отношенческих разборок? Надеюсь, что нет, потому что тогда мне тоже придётся кое с кем поругаться.       — У вас это… всё нормально? — я очень не хотел лезть не в своё дело, но любопытство взяло верх.       — Да, не парься, всё в порядке. — ответил мне Саенс, выглядя по-прежнему грустно.       Я решил их не допытывать, и оставить вдвоём. В любом случае, даже если что-то случилось — это меня не касается.       Спустился на второй этаж и встретил там Гено, Фелла и Фреша, что стояли около двери в чью-то комнату. Почему-то, когда я заметил Геноцида, я улыбнулся. Словно один только его вид поднял мне настроение. Эта повязка на глазу, чёрная зипка и серые джинсы заставили меня улыбнуться. Я подошёл к ним, убедился, что мои руки в перчатках, и дал всем «краба».       — О, Рипер! — обрадовался мне Гено, пока я жал ему руку, — Как, э… как всё прошло? Как день?       Я вообще не хотел вдаваться в никакие подробности, ничего вспоминать, но эта фраза на долисекунду выбила меня из колеи.       — Всё в порядке, спасибо, что спросил. — и одарил его улыбкой.       Мне правда было приятно, что Гено интересуется. Хоть изначально я не хотел, чтобы он был в курсе моих дел, но, раз так сложилось, то я рад, что он беспокоится. Это придавало мне какой-то уверенности, что ли. Что не всем плевать. Особенно такому монстру, как Гено, такому открытому и крутому приятелю. Это действительно топило мои ледники на душе.              — Опа, вы уже все тут! — крикнул Оутер, выходя с лестничной клетки, выбивая меня из мыслей, — Так… кто остался? А то я уже путаться начинаю.       — Мы ждём ещё Эррора, и-и-и… — Фелл растянул это слово в раздумьях, — И всё.       — А разве мы не ждали ещё и Инка? — спросил я. Ведь помнится мне, что Гено говорил только про отсутствие Саенса.       — Он идёт тусить с друзьями из своего уника. — вклинился в разговор Эррор, пришедший с другого конца коридора. Там разве вообще есть, где пройти на нижний этаж…?       Но зато теперь всё сходится. Эррор, кажется, действительно извинился перед художником, и отпустил его гулять с новыми друзьями. Потому что вчера он планировал, сегодня уже нет… Сдаётся мне, это все было из-за ревности Глючного. Но я действительно рад, что мой бубнёж как-то помог в их разборках. Всё-таки, любовь любовью, и ревность ревностью, но Инк так долго торчал в Мультивёрсе и Дудл Сфере, что не пустить его гулять с кем-то — это преступление. Тем более, я уверен, что там не какие-то амбалы, которые обязательно его обидят (хотя это ещё кто кого обидит, если так подумать), а просто обычные ребята. А если это ещё и люди, то это намного круче. Потому что, в таком случае, я перестану так критично к ним относится. Как минимум, на столько, на сколько я критичен сейчас.       — Всё, круто, тогда пойдём в комнату. — сказал Фреш, — Только это… не пугайтесь, если ко мне сосед зайдёт. Он такой, весьма специфичный парень.       — Стой, Фреш, а это разве твоя комната? — я думал, что он живёт в другой общаге, но, по всей видимости, ошибся.       — Агась. — сказал он, открывая нам дверь, и впустил пригласительным жестом, — Я просто учусь в другом корпусе. Общага-то у нас одна.       Ну, что ж, это весьма логично. Мы зашли в комнату, что выглядела так же, как и все в этом здании, но Свежий по-своему её обустроил. Повесил плакаты на тематику девяностых, штуки четыре их было со стороны его кровати, и он туда еще присобачил светодиодную ленту, которая сейчас была выключена. Что ж, по всей видимости, Фреш был креативнее многих из нас. На секунду мне стало интересно увидеть комнату Инка в его общаге. Это если у Фреша такая фантазия, то что там у художника, стало любопытно.       Напротив кровати Паразита стоял обычный деревянный стол, которые стояли в каждой комнате по три штуки, по одному на каждого жителя комнаты. Фреш просто перетащил свой стол так, чтобы нам было удобнее играть, чтобы мы все поместились, и не сидели друг у друга на головах. Хотя это и так спорно, потому что каждая комната не отличалась большими просторами, но мы все, в целом, вместились неплохо. На столе нас ждали две коробки: монополия и «правда или действие». Увидел вторую коробку и малясь ужаснулся. Бля, если мы будем в это играть, я боюсь, что могу в чем-нибудь проболтаться. Стал молиться на монополию.       — А кстати, Фреш, — говорил Фелл, — Этот твой сосед, он кто?       — А-ха-х… — свежий неловко посмеялся, неверно улыбаясь, — Если зайдёт, сами поймёте. — И Эррор задорно на это посмеялся.       Мы все сели за стулья, которые Фреш благополучно притащил из других комнат. У себя в уме хихикнул, что возможно кто-то из общаги остался без возможности в комфорте сделать домашку. Мы сели, и поступил важный вопрос от Гено:       — Так, а с чего мы начнём? — он посмотрел на своего радикального брата, — С монополии, надеюсь? Чур Эррор банкир!       — Э, схуяли!       И началось в колхозе утро. А у нас началась игра в монополию. Мы играли не на жизнь, а на меня: все были сосредоточены, с первого же хода Фелл купил станцию, и с самого первого момента игры мы начали сраться. Собачились так, словно мы и не друзья вовсе, а так, чисто поиграть пришли. Гено вёл игру на железных дорогах, Фелл почти готов бы лезть в драку ради синих станций, Оутер словно вообще поменялся в характере, стал гавкать, когда его в очередной раз сажали в тюрьму. Причём лаял он поразительно правдоподобно. Фреш же вообще слетел с катушек: Эррор перекинул на него должность банкира, мол, инициатива ебёт инициатора, он стал накидывать бешеные проценты за штрафы, даже не смотря на то, что так нельзя делать. Благотворительная помощь в фонды стала только дорожать, все тряслись в страхе, когда кому-то выпадал «шанс», а то, вдруг придёт счёт за страховку. Имея при себе все деньги игры, он преисполнился мегаломанией и стал творить полную дичь. Все сошли с ума, а я просто пытался выжить в этом чёрством мире бесконечных домов и отелей, железных дорог и электростанций. Я честно думал, что мы расслабимся, а в итоге вышло так, что монополия — лучший способ разочароваться в друзьях как в щедрых, добрых и отзывчивых монстрах. Монополия — вот, что разрушает судьбы, отношения и дружбу людей, а не измены и предательства.       — Сосите, я же говорил, что я выиграю! — победно кричал Фреш, чуть ли не прыгая на столе, — От-со-си-те!       Мы все закатили глаза, успокоили этого мегаломаньяка, и чуток отдохнули от полутора часов игры. Посидели минут десять, смеялись с того, как же мы друг друга разочаровали. И прямо перед моим лицом открылась эта злосчастная коробка с этими злоебучими карточками…       Самое главное, чтобы у меня не продырявился рот. Просто. Держать. Язык. За. Зубами.