Дело любвеобильного убийства

      Было обычное утро в Сноудине Рипертейла. Снег сугробами лежал по бокам расчищенных лопатой дорог. Воздух был свеж, пели здешние птички и дети шли в школу. Взрослые, не особо выспавшиеся, но довольные погодой в родном месте, шли на работу. А Рипер как всегда был непреклонен и неудовлетворён погодными условиями и работой.       Он работал жнецом уже больше пятиста лет. Что Сноудин со своей погодой, что всё вокруг ему надоело. Рутина мучает его уже не первую сотню лет, день сурка затянулся на долгие, долгие века. Эта бесконечная петля — дом, работа, дом — ему неплохо надоела.       Но у него был брат — Папайрус, тоже жнец — который иногда его заменял, давая Риперу отдыха. И в этот день Санс захотел устроить себе выходной, мирно валяясь на диване и смотря телевизор. Уже в очередной раз, по сотому кругу, показывали какие-то романтичные мелодрамы. Переключил канал — ситком, строящий юмор вокруг семейной пары с двумя детьми. Следующий — шоу, в котором люди живут в одном доме, и их главная цель — построить отношения. Это что, шутка такая? Почему именно в долгожданный выходной по телевизору крутят всякую хрень?       Выключил, лёг на спину ровно, смотря в полоток. Глубоко задумался о теме отношений, но максимально пытался выкинуть всю эту ерунду из головы. Какие отношения, Рипер, ты серьёзно? Ты забыл, кто ты такой?       «Лучше бы забыл.» — сказал он у себя в мыслях. Всю жизнь ему тычат в лицо тем фактом, что единственное его предназначение — работа жнеца. Встретил душу, провёл её в мир иной, просто тыкнув рукой в нужное направление, и дальше ходить по бесконечной тьме в поисках души. И так каждый божий день, каждой недели, каждого месяца, каждого года. Всё одно и то же за исключением редкого отдыха. Ему это говорили с «пелёнок» — ты смерть. Ты забираешь последнюю надежду монстра на то, что он жив. Это всё, что от тебя требуется — быть смертью.       И как же это ему надоело, если бы кто только знал и понял. Огромный цикл одного и того же на протяжении его огромной, длинной жизни. И больше его удручало то, что он бессмертен. Время для него не преграда, надо будет — весь мультивёрс переживёт. И это вгоняло в экзистенциальный кризис. Голова начинала кипеть, как только уставшая черепушка Рипера пыталась представить, что такое бесконечность. И каковы примерно шансы того, что в один день он склеет ласты от усталости и переработок.       И ему всегда было жаль, что он не создан для того, чтобы любить. Кто вообще решил, что ему можно только слоняться по пустоте и искать умерших? А вдруг он хочет каждый день обжираться сладостями? А если он хочет каждый день видеть звёзды на небе своего Сноудина? А если он хочет сражаться за жизнь альтернативных вселенных? Или вообще разрушать их? Кто так решил? Покажите ему этого «умника» и Рипс ему быстро объяснит на практике, чем рукоятка косы отличается от её лезвия.       Но никогда ему не было так грустно от чего-то, как от того, что его сердце никогда не постигнут чувства. Должно случиться что-то колоссальное, что-то немыслемое, что сломает этот код, перевернёт его, и Риперу станет известна такая замечательная вещь как любовь. Он мечтал, чтобы в один день мультивселенную протрясло, и буквы в его коде упали куда-нибудь на пол командной строки.       В это время, Папс спокойно прогуливался по просторам рабочего места, вглядываясь в тьму. Проводив последнюю душу целых десять минут назад, он поразительно долго не мог найти новую. Обычно поток во много раз больше, чем сейчас. И пройдя уже очень большое расстояние, смерть младший наконец нашёл кого-то.       — Здравствуй, смертный. — по классике начал Папайрус, — Ты находишься в смертных безграничьях. Каким образом ты умер?       Прежде чем проводить душу в мир иной, жнец всегда был обязан спросить про то, как эта душа умерла. Без знания этого, Папс просто физически не может указать ему дорогу.       — Я, э-э-э… — протянул умерший Санс, но резко закашлялся, закрывая рот рукой, — От рук человека.       Смерть понимающе кивнул, опуская взгляд в пол, сочувствуя. Но заметил легкое свечение за грудной клеткой монстра. И очень испугался, ведь так, вообще-то, быть не должно. Если душа осталась при монстре, значит…       — Стой, смертный… — обратился к нему Папайрус, — У тебя что, душа?       — Ну так… конечно? А её не должно быть? — и сам испугался, раз даже сама смерть удивилась.       Младший жнец начал активно думать. Каков был шанс, что душа останется при монстре, когда он умер? Она же ведь разрушается… тогда почему? Умерший монстр — Санс — он будет помнить и вернётся обратно, но… даже у сансов разрушается душа, когда они сюда попадают. Разве что если только… код заглючил. Такое хоть и бывает редко, но такой шанс есть. И… что тогда делать?       — Слушай, если честно… на моём опыте такого еще не случалось. — задумчиво сказал Папайрус, — Ты не замечал ничего странного перед своей смертью?       Санс задумался на пару моментов. Помнится ему, как будто были какие-то глюки перед его глазами, и лицо человека стало каким-то необычайно злым, намного злее, чем обычно. Умерший рассказал об этом жнецу и тот не на шутку пришёл в ужас. Ведь так вообще не должно быть. И что теперь делать — идей точно никаких нет.       — Так, ты можешь подождать секундочку? — в ответ молчание, ведь, будем честны, куда Санс может деться отсюда? — Я совсем быстро! — и оставил бедного наедине со своими мыслями и внушённым жнецом страхом.       Папс быстро телепортировался в дом, где беспечно лежал Рипер. И на секунду испугался: он уже очень давно не видел брата без своего балахона, ведь сейчас он лежал в обычной домашней футболке и шортах. Но не стал медлить и решил посоветоваться с ним.       — Слушай, Санс, тут такое дело…       И рассказал ему про бедолагу, которого он оставил сидеть в смертных безграничьях совсем одного. Про возможную ошибку в коде и про то, что тот видел перед смертью. Рип честно пытался не выдавать панику на лице, так как тоже мало чего слышал про такие случаи.       Но если так подумать, то правда, куда его девать? Из-за присутствия души у него он не может пройти в мир умерших, потому что еще считается живым. Но и выйти обратно он не может, потому что умер… но и не умер. И вот куда его? Но в голову пришла странная мысль.       Так как после смерти он не принадлежит ни к одной из вселенных, он считается внекодовым. Таковым считается каждый, кто попадает в безграничье, но, если воскрешаются, их код приходит в обычное состояние и возвращает их домой. А этого не получится, и снова из-за души. Так как она с ним, а не осталась в родном мире, её туда через код никак не вернуть. В ручную это будет слишком долго, будет проще… о боже.       А ведь правда… будет проще поставить на его место другого Санса. Рипер, в силу своей усталости от работы, решил сделать все спустя рукава. «Ну и ладно, одним больше, одним меньше… никто же не заметит разницы?» — думал он где-то в подкорках. Разум и так был помутнён измотанностью, мыслями о чувствах, попытках найти их отголоски где-то на дне грудной клетки. А тут и эта напасть на голову свалилась. Будет проще просто придумать на его место другого. Ничего в этом страшного нет, такое явно уже бывало, хоть и не на опыте Рипера.       Но и оставлять его там на совсем нельзя. И пришла в голову другая идея: перезагрузить безграничье. Сейчас там не было душ, и был только этот Санс, так что можно и «поэкспериментировать» над бедолагой. Правда не известно, чем это закончится.       Братья перезагрузили пространство. Подождали с минуты, и уже вдвоём зашли, и после длительных поисков так и не обнаружили того смертного. Похоже, это было проще, чем казалось. Но, к сожалению, они теперь не знают, куда он попал, но уж точно не в мир иной. И Папайрус наделялся на то, что тот проснётся в своей кровати, начиная новый таймлайн, в то время как Риперу было откровенно всё равно.       И он даже не представлял, что наделал. Санс попал в никуда, пока его код плавился, как и тело с душой. Его мучения хоть и продлились недолго, но ощущения были такими, что словами не передать. Всё жгло, одежда теряла цвет, душа начала разрушаться в крошки, высыпаясь через рёбра. Но он не терял очки здоровья, не рассыпался в прах, потому что в этом месте просто не было таких понятий. Он кричал и бился в невесомости, не понимая, что с ним происходит. Он же должен был попасть в новый таймлайн, что случилось? Почему он сейчас страдает чёрт пойми где? Ему было ужасно больно, кидало в жар, а затем в холод, полностью покрываясь помехами. Система мира посчитала его за ошибку, и пыталась его убить, словно вирус, но это не выходило, так как ошибкой он не был. И пока его душа разрушалась на осколки, система пыталась понять, что он такое. И не сумев определить его, она выкинула его куда-то дальше за пределы этого места.       Так как он не мог отправиться куда-то кроме своего дома, его закинуло в свою вселенную. Но и в Сноудин он попасть не мог, потому что после смерти не считался частью этого мира. И его определило в место, что не является ни тем, ни другим: экран загрузки.       Раздавленный, измученный, изуродованный, он лежал, сбившись в калачик. Паника била в виски, его трясло от холода и страха непонимания. Редкие помехи резали кости, заставляя тремор учащаться. Теперь он в буквальном смысле никто, хотя сам он того еще не понимал.       Через какое-то время, может час, а может два, он сел на «пол» этого места, пытаясь понять, что всё-таки происходит. Перед ним горел огромный экран, на котором… был человек? Но почему? Как путь человека мог начаться без присутствия Санса, разве такое вообще возможно? И после того, как дитя безжалостно убило Ториель, он вышел из руин, направляясь вдоль леса. И… что? Чего?       Там стоял Санс. Но это был не он, он же сидит тут… Как это вообще возможно? Что это за чертовщина? Пока до него не дошло, что… ему нашли замену. Да, никак иначе, его просто заменили на нового Санса. И неизвестно, осознаёт ли все происходящее этот придурок, но наш смертный уже пропитался к нему ненавистью.       

***

      Я резко вскочил с кровати. М-да, не самый приятный сон, но… что это такое было вообще? Какие-то это очень навязанные воспоминания… Слушайте, если это правда, то ахуеть. Но, только встав, и сразу начав рыться в своих воспоминаниях, мне кажется, что это всё наёбка… Я такого не помню, вообще. Либо меня сильно память подводит… Потому что первая часть сна с Папсом — это правда… К сожалению.       Эррор и Оутер ещё спали. Я взглянул на часы: пять утра. Ебать, а чего я так рано-то? Вот это я жаворонок, конечно. Схожу тогда покурить, щас как раз никого не должно быть на балконе.       Вышел из комнаты и направился вдоль коридора. Ха, пустые просторы общаги выглядят весьма депрессивно и жутко. Ещё освещение тут такое… весьма атмосферно, хоть и вгоняет в какие-то чувства. А не слишком ли часто я начал что-то ощущать такого? Я хоть и не обращал внимания, но как будто такого стало в моей жизни намного больше, чем было. Или это просто у меня было много разнообразия, что меня ничего не привлекало? Не знаю.       Открыл дверь балкона, и увидел там Геноцида. Тот обернулся на меня, улыбнувшись, и протянул руку:       — Ого, хера, доброе утро! — он выглядел весьма бодрым, — Рано ты!       Я смотрел на его руку, как баран на ворота. Хотел протянуть свою в ответ, но вовремя вспомнил, что я без перчаток. Бля, и что говорить? Какой мне аргумент придумать, чтобы отказ в рукопожатии выглядел менее тупым и подозрительным?       — Э-э-э… — протянул я, — Не, извини, жать не буду. Не умывался ещё. — бля, да я гений, однако, ничего не скажешь.       Повязка неодобрительно посмотрел мне в глаза: — Чего? И что такого-то, что не умывался? — он какой-то слишком умный для пяти утра.       — Чего-чего… жопу чесал этой рукой, жать не буду.       И мы засмеялись, громко, наплевав на то, что сейчас раннее утро и мы можем кого-нибудь разбудить. Вот сейчас я точно чувствовал, что мой вчерашний обсёр ничего не испортил, тем более уж общение с Гено. И на душе стало раз в десять легче.       Мы стояли и курили, встречая рассвет. Ох, сплошная романтика. Сигареты, греющие лучи только появившегося солнца, машины, что стали чаще ездить с началом рабочего дня. Я радовался, что мою душу посещают такие чувства, которые всё больше и больше позволяют мне понять самого себя. Возможно, что мне не настолько нравится ночь, сколько такого рода утро. Честно, я бы всю жизнь встречал утро на балконе с Гено, потихоньку куря сигареты. …Хотя, это звучало весьма смело. Странно.       — Ты извини за вчерашнее, ладно? Я переборщил с юмором. — решил извиниться я.       Знал, что Геноцид не обижается, конечно же, но чисто для галочки попросить прощения стоит. Я не хотел его смущать, или на что-то намекнуть, просто не понял, как мне реагировать. Сам себя успокаивал, что такое бывает и это абсолютно нормально.       Он посмотрел на меня удивлённым взглядом, а потом обратно отвернулся, смотря на дорогу. Мягко улыбнулся, затягиваясь сигаретой. Он немного зажмурился из-за лучей вставшего солнца.       — Всё в порядке. — сказал он, легонько толкнув меня плечом, — Я не злюсь.

***

      И с какого-то хуя я резко оказался в аудитории за партой. Ужас, буквально секунду назад был на балконе, а сейчас уже здесь. М-да. Я как-то пропустил момент, как оказался здесь.       Сидел и краем «уха» слушал совершенно неинтересную мне лекцию. Я даже не особо улавливал мысль препода, то ли мы про митохондрии, то ли про малую берцовую кость. Меня же вообще начало плавить, желание спать резко возросло, глаза стали сами по себе закрываться. Ещё, блять, этот старый пень так рассказывает… смакует каждое слово, голос у него басистый, спокойный. Пиздец, я щас усну, честно.       Но меня пробудила вибрация телефона в кармане. Я его достал, и сначала не допёр, кто звонил, а потом вчитался и понял, что это Папайрус. Тут же меня словно ужалила оса, и я чуть было не уронил звонилку на пол, но вовремя её поймал. Решил быстро выйти в коридор, чтобы успеть ему ответить. Впопыхах бежал по ступенькам и выбежал за дверь, тут же отвечая на звонок.       — Ало, бро! Привет! — обрадовавшись, сказал я.       — Санс, привет! Я уже и не надеялся, что звонок до тебя дойдёт. — Папс радовался, словно маленький, — Как ты там? Как учёба?       — У меня всё в порядке, у тебя как?       И в ответ я услышал очень грустный напряжённый вздох. Сначала я подумал, что что-то случилось, и он поэтому звонит, но если бы так было, Папайрус явно не был бы таким радостным в начале разговора. По всей видимости, ему грустно, но, почему?       — Папс? Что случилось? — я стал говорить более тревожно.       — Санс, я… — он сделал паузу, сделав быстрый выдох, — Я скучаю. После того, как ты оказался в мире людей, мы стали намного реже контактировать. А я не привык, понимаешь? Ты всю жизнь был рядом, а теперь… где-то очень далеко.       Интонация его голоса была слёзной, и было слышно, что еще немного, и он заплачет. После его слов у меня самого в горле появился ком и в момент мне стало тяжело на душе. Я ведь тоже скучаю, но со всей этой беготнёй постоянно забываю ему позвонить. Не стану скрывать, мне стыдно за то, что я пишу ему от силы два раза в неделю, иногда даже меньше. Но и рассказывать ему все подробности моей жизни тоже не горю желанием, а помимо этого рассказывать и не о чем. Хотя, стоять, почему именно я должен что-то рассказывать? Или у него что, ничего не происходит, что ли? Как-то я эгоистично думаю.       Но в любом случае, его чувства я разделяю. Мне тоже одиноко без него, и я так же сильно скучаю по нему. Такое большое расстояние между нами впервые за всю жизнь, ни я, ни он, не привыкли.       — Я понимаю… я тоже соскучился по тебе. — и улыбнулся, чтобы его приободрить, — Не хочешь как-нибудь наведаться к нам? Я тебя познакомлю со своими друзьями, новыми и старыми. Посидим, сходим покушать куда-нибудь, повеселимся. Давай?       С того конца провода я услышал долгожданный смех, и по его голосу понял, что он улыбается. Вот, так-то лучше.       — Это очень хорошая идея… на выходных тебе будет удобно? — и услышав утвердительный ответ, Папс еще больше обрадовался, — Тогда до встречи! Я тебе ещё позвоню! Люблю, обнимаю, пока!       — Давай, бро, и я тебя. — и закончил звонок.       Я был невероятно рад спустя долгое время услышать голос родного брата. Тем более, мы договорились о встрече, что вызвало у меня еще больший прилив хорошего настроения. Я уверенными шагами направился обратно в аудиторию, но тут на полушаге от двери резко остановился.       А если… чисто гипотетически. Если сон, что мне сегодня приснился — правда? Что если я и правда тогда кому-то сильно испортил жизнь? И когда мы встретимся с Папайрусом… Он может вспомнить, спросить меня, расстроиться…       Тут в секунду мне стало тревожно. Эта тревога била где-то на краях головы, она была не сильная, но сбивала с толку и не давала нормально задуматься. Стало страшно за отношения с братом. Потому что, если это правда, то… неизвестно, что со мной вообще будет в таком случае.