На последних субтонах

Кончается лето — жизнь не кончается. Щёки и губы обводишь пальцем. Мне нравится всё, что тебе нравится.

***

      — Пойдём, пойдём, — уговаривал Слава, потрясывая ключами. — Я сказал, что мы заберём тетради и всё. Не ссы.       — Хорошо, но если что, меня с тобой не было, — недоверчиво согласился Андрей.       — Базару ноль. Я вообще хотел чего-нибудь на стул вылить, но высохнет же.       — Ты вообще мог бы не обижаться на него, и ничего бы такого делать не пришлось бы. Какая разница, оценка же осталась.       — Это да, но а что он не верит мне. И вообще, я уже давно хочу ему что-нибудь устроить.       — Ты как девочка, ей-богу.       — Всё, отвянь, — махнул Слава, под вздох закатившего глаза Федоровича. — Значит так, ты просто стоишь тут на стрёме, но я не думаю, что кто-то будет тут ходить в обед. А я иду и мажу все ручки и мелки лаком.       — У тебя ещё и розыгрыши девчачьи. Ещё давай на доске напиши, что он лох.       — Придумаешь что-нибудь получше?       — Не в моих компетенциях, — отмахнулся Федорович. — Иди давай, а то не успеешь.       Андрей пару минут стоял возле кабинета, потрясывая ногой от страха быть замеченным, но при этом стоя с абсолютно невозмутимым лицом. Он прислушивался к шагам на лестнице, которые, на удачу, заканчивались на этаж ниже.       — Расслабься, я всё, — Карелин ехидно потряс бутыльком прозрачного лака и показательно закинул его в карман.       — А не странно будет, что мы пошли «за тетрадями», а вышли без них?       — Ой, какой ты параноик, кто на это обратит внимание?       Андрей, по своему обычаю, закатил глаза и вымученно вздохнул.       Но Слава по этому поводу оказался прав: никому они с тетрадями и не сдались. Спокойно вернули ключ на вахту и потопали на пару.       — Интересно, как он отреагирует? — в предвкушении задавался вопросами Слава. — Я по расписанию посмотрел, у него перед нами ничего нет. Надеюсь, он не возьмёт ручки и мелки раньше нашей пары.       Слава уже хотел посмотреть на то, как это будет, поэтому был так воодушевлён. Ждал пары.       А вот Андрей свинтил с неё куда-то, ничего не сказав. Слава, вообще, понял это только к началу искусствоведения, когда обернулся, чтобы увидеть реакцию друга на удавшийся розыгрыш и взглядом сказать ему «ну я ж говорил». Но его место пустовало. Даже удовольствие разделить было не с кем. А оно парадоксально увеличивается, когда его делят.       Смешно было только первые несколько минут: лысый как-то выкрутился, не дав поставить себя в неловкое положение. Пробубнил что-то типа «шутники какие» и новый мел взял.       Очень классно.       Слава даже загрустил и настрочил Андрею простынь о том, что тот вообще странный: ничего не говорит, уходит куда-то, думает только о себе. Пусть потом почитает и, если обидится, то и зачем такие друзья. Карелину и без него хорошо будет. Никакой нервотрёпки лишней.       В таком настроении вся пара прошла. Слава лениво писал конспект, даже не пуская свои привычные шуточки шёпотом по аудитории.       — Карелин, — услышал он чёткий голос, когда бессильно — настолько, что половина толпы уже на радости освобождения выбежала из кабинета — пихал тетради в рюкзак.       — А, — отозвался тот, не поднимая головы в знак безразличия.       — За что ты так с мелом?       Карелин поднял взгляд вверх, задумчиво вглядываясь в Мирона Яновича.       — Просто так, — повесив рюкзак на плечо, ответил он, даже не отрицая свою вину в сегодняшнем.       — Ладно, ты имеешь право обижаться на меня. Я понимаю, — преподаватель скрестил руки на груди и опёрся на свой стол.       — Да, и буду. До свидания, — резче, чем обычно, сказал он и ушёл.       День заканчивался ужасно. И чтоб он ещё раз пытался провести слишком дотошных людей и общался с эгоистами.       Ни-ког-да.

***

      Андрей обожает солнце и сухой асфальт. Октябрь, к счастью, ещё удовлетворял этим условиям, поэтому сегодня — когда эти два фактора сошлись вместе, да ещё в такой день, — парень был счастлив.       — Я думал, что ты до четырёх сегодня.       — Да, но я ушёл с искусства. Хотел побыстрее к тебе.       — Тебе пропуск же поставят! Ты бы сходил.       — Господи, Фёдор, не будь моей мамой. Ты разве не рад?       — Рад, — улыбнулся Логвинов. — но всё равно волнуюсь.       — Пойдём, — махнул рукой Андрей, приглашая идти. — Ты, вроде, на набережную хотел.       — Да, надо обогнуть остановку и тогда выйдем к парку.       Оба молчали, пока шли к остановке. Оба боялись что-то сказать друг другу, потому что отчего-то было волнительно. Да, они проводили много раз время до этого, но вот так гуляли вдвоём впервые.       — Ты чего? — спросил Андрей, когда, проходя мимо остановки, Федя закашлялся, махая рукой перед собой.       — Запах едкий, не переношу курящих. Ой, — хрипло ответил он и затормозил на мгновение. — Я, кстати, никогда не спрашивал, точнее даже не замечал. Ты же не куришь?       — Нет, ты что, — заверил Федорович, медленно опуская руку в карман и сжимая пачку сигарет в нём. Парень удивлялся, как это ему везло встречаться с Фёдором в те моменты, когда весь запах выветривался. Но если быть честным, то за последние недели курить он стал значительно реже, потому что радости в его жизни прибавилось.       — Ну и хорошо, не понимаю, как люди так неразумно себя травят.       — Это да… — протянул Андрей, запихивая пачку в дырку в кармане, которая, к счастью, там была ещё с одиннадцатого класса. Сигареты провалились куда-то внутрь и, если бы куртка была чуть менее объёмной, то рельефно выпирали бы из-под неё в области бёдер.       Андрей заволновался, нервно расковыривая дырку в кармане ещё больше. Почему соврал? Хотел казаться лучше, чем есть, для человека, который стал так близок, чьё разочарование будет чем-то мучительным.       Даже других разочаровать было не так страшно. Легко было отказать на просьбы Славы, Серафима; не бояться показать им свой характер. Но Феде Андрей никогда не отказывал. Делал это не насильно, а потому что он правда соглашался с Логвиновым во всём. Чувствовал его всецело и принимал его желания, эмоции, страхи.       Если когда-нибудь это исчезнет из-за какой-то глупости, о которой Андрей не подумал вовремя, он не простит этого себе.       Фёдор для Андрея один-единственный. Незаменимый. Самый понимающий. Но таких как Андрей у него пруд пруди. Он всегда окружён людьми, что ж, если разочаруется в одном, то не велика потеря.       Не на одном Андрее мир держится.       Знал бы только, что если не держится, то опирается на него уж точно.       — Федь, погнали до той качели, — Андрей показал пальцем на самую крайнюю. — Я побежал.       — Подожди ты, дурень, у тебя же приступ недавно закончился, не беги так быстро.       — Только если ты меня не обгонишь, — улыбнулся Андрей, замедляясь.       — Не буду, — Федя вообще шёл шагом, засунув руки в карман, смотрел на сияющего друга, беспокойно кружащегося возле него, и глупо улыбался моменту, чувствуя прохладный ветер на щеках и шее.       Федорович плюхнулся на скрипящую качель, предназначенную явно не для совершеннолетних парней.       Федя мирно встал сбоку, глазами следя за колебаниями качели.       — Я что-то так счастлив, — негромко послышалось с его стороны, и голос сразу же растворился в скрипе.       Сегодня красивым было всё: чистое небо свежего морозного оттенка; солнце, двигающееся к горизонту, чтобы после окрасить его в тёплые цвета заката; звуки вокруг, кажущиеся музыкой. Но особенно прекрасным в этот день был Андрей. Он раскачивался нелепо толкаясь слишком длинными для детской качели ногами от земли, прикрыв глаза, получал огромное удовольствие от этого занятия и потому, может, удовлетворённо улыбался, подставляя лицо солнышку.       Федя такого счастья никогда не испытывал. Дыхание заметно ускорилось, а наружу выходил истерический смех и странное ощущение, что находиться в этом мгновении хочется всю жизнь. Глаза слезил то ли ветерок, то ли осознание того, что вот, счастье существует и Федя его наконец заслужил.       — Я тоже, Федь, — ответил Андрей, поворачиваясь к нему. — Счастлив. Может, ты тоже хочешь покачаться?       — Я туда не влезу, — усмехнулся Логвинов, обходя качели спереди. — Пойдём на лавочку? — он остановился перед Андреем и зачем-то протянул ему открытую ладонь, только после задумавшись, что выглядело это, вероятно, странно.       Но Федоровичу, наверное, так не показалось, наоборот, он, не раздумывая, положил свою руку на неё и крепко обхватил пальцами. Парень встал с качели, оставляя ту одиноко болтаться от несильного ветра.       — Хочешь, я схожу куплю что-нибудь перекусить?       — Нет, — замотал головой Андрей, падая на скамейку. — Будь со мной.       Их руки по-прежнему были сцеплены, отчего все ощущения концентрировались только в центре ладоней, касающихся друг друга.       У Феди во рту всё пересохло. Почему же сегодня он особенно не спокоен?       А Андрей был так близко.       Н-е-п-о-з-в-о-л-и-т-е-л-ь-н-о б-л-и-з-к-о.       Федя разрывался от потребности быть ещё ближе к этому человеку.       Возможно, сейчас он совершит то, о чём будет жалеть очень долго.       Трезвость где-то в голове шевелится, просит подумать, но что такое «думать», когда то, что нужно так близко, так реально, так прекрасно.       — Андрей, — тихо шепчет он, заставляя друга отвернуться от солнца к нему.       Слишком долго смотрит в глаза, всё не решаясь.       Слишком долго.       — А, — спустя пару секунд, подаёт голос Федорович, вытаскивая Федю из пучины мыслей.       Нет, нет, нет. Не сможет. Страх побеждает любое желание.       — Я.... Ничего, просто... забей, — робко отговаривается он, мотая головой, но его останавливают.       Обхватывают его щёки ладонями.       И целуют.       Федя от неожиданности даже глаза забывает закрыть и смотрит на Андрея, прижимающегося к нему губами. Не осознаёт ничего: видит только его сомкнутые веки и чувствует чужую улыбку на губах. Сердце бьётся так, что, кажется, сейчас просто разорвётся от нагрузки.       Андрей, чувствуя его ступор, мягко отодвигается и так спокойно смотрит, не понимая, что творится сейчас внутри Фёдора. Выискивает в глазах все сомнения и страхи.       А у того кровь только начинает приливать к мозгу и только сейчас он чувствует исчезающий след от касания.       С осознанием самого момента каждый уголок заполняет неконтролируемая нежность и Федя подаётся вперёд и мягко целует, целует, целует. Внутри всё до визга разрывается от чувств. Он зарывается в каштановые пряди, гладит шею и уши, прижимается телом.       Чувство чужих губ на своих так несправедливо быстро исчезает.       Федя отодвигается назад и смотрит. Смотрит и думает, на что ему такое счастье.       Резко поднимается и молчаливо и быстро бродит вокруг скамейки.       — Ты как? — аккуратно спрашивает Андрей, поворачиваясь на человека, которого уже сложно классифицировать по общепринятой шкале межличностных отношений. Федя опирается руками о спинку и задумчиво глядит вниз. — Ты же этого хотел, Федь?       Тот молчаливо кивает и снова садится, сжимая ткань штанов. На его холодные руки ложатся тонкие не менее холодные пальцы и успокаивающе гладят.       — Это взаимно? — спрашивает он, глядя на Федоровича, и всё замирает. Взгляд полон серьёзности и неуверенности. Может, это просто порыв? Может, он никому так и не был нужен, а сейчас испортил хорошую дружбу.       — Да, — говорит Андрей и мягко тянется, чтобы поцеловать в щёку. — Ты мне нравишься.       Федя краснеет. Ему хорошо до косточек рядом с этим человеком.       Он крепко обнимает.       И, кажется я никогда не отпустит.

***

      Наступающий холодок — пока ещё не мороз, но приближающийся к этому — вынудил пойти в общежитие, чтобы не продрогнуть совсем.       По дороге Федорович успел мельком прочитать град сообщений от Славы. Тот, наверное, злится. Ну и ладно, посердится и остынет. Ничего в итоге не ответив, он убрал телефон в карман, выкидывая весь негатив с головы, потому что сейчас рядом есть Фёдор. И, кажется, никого больше не надо.       Андрей, неустанно ёрзая, сидел на бёдрах сидящего на кровати у стены Феди и целовал его щёки, лоб, глаза, обхватив его голову пальцами. Он был невероятно счастлив, чувствуя тепло кожи под губами и руки на своей пояснице.       «Федя, Федя, Федя…» — повторял он, вкладывая в это имя всю нежность, которая грелась в душе. Он трогал его, обнимал, продолжая шептать имя, утопал в таком тепле, которого никогда не дарил и не получал за всю жизнь. Федя тоже чувствовал невероятное счастье. Хотелось этот миг навсегда оставить в памяти, возвращаться к нему и проживать вновь. Он вцепился в худую спину и гладил её, залезая пальцами под футболку, отчего у Андрея пробегала стая мурашек.       — Федь, — шептал он, замедлив движения.       — М, — довольно промычал Логвинов, вглядываясь в разноцветные глаза.       — Давай будем вместе? — Федорович остановился совсем, смотря на Федю широко распахнутыми глазами.       — Да, давай, — улыбнулся он, чувствуя ещё большую радость и какую-то нежную пьяность.       — Ты ж моё солнце, Фёдор, — сказал Андрей, зацеловывая того в губы. Вскоре когда внутренняя энергия и эйфория поутихла, парень мягко сполз и улёгся на Федины бёдра.       — Погоди, — смущенно пролепетал стремительно краснеющий Федя, приподнимая руками тело парня с его ног. — У меня тут конфуз случился, надо отлучиться на пару минут.       — Бля, не у тебя одного, — осенило и Андрея, осознавшего, что кровь прилила к одному конкретному месту и с таким же смущением рассматривавшего собственный стояк. — Мне тоже надо. Я тогда пойду после тебя.       Феде с его стеснительностью казалось, что они так и будут бегать дрочить друг на друга в туалет по очереди на протяжении всей жизни, если, конечно, их отношения столько просуществуют, но в это он особенно верил. Да и Андрей, казалось, не был особо раскрепощённым. Наверное, вопрос времени. Но сейчас это казалось забавным.       — Дело сделано, — отрапортовал Андрей, вернувшись в комнату. Он чувствовал приятную усталость, от которой тянуло в сон.       — Ну и молодец, — Федя поцеловал макушку. — Я пойду к себе, наверное… Спокойной ночи.       — Я не хочу без тебя спать, — простонал Андрей. — Пойдём ляжем ко мне, пожалуйста. Фимы сегодня не будет. Ну, пожалуйста, — просил он, дёргая Федю за руку.       — Ладно-ладно, солнце, — согласился, улыбаясь, Логвинов. — Пойдём.       Андрей сразу прыгнул на свою кровать и, в одно движение скинув штаны, забрался под одеяло.       — Не тесно нам будет? — спросил Федя, медленно раздеваясь.       — С тобой тесно мне никогда не будет, Фёдор, — вдохновенно сказал Андрей, заглядываясь на медленно раздевающегося перед ним парня. — У меня сейчас всё опять встанет, если ты будешь делать это так медленно. Залезай ко мне быстрее, — парень похлопал по месту рядом с собой, придвигаясь ближе к стене.       Сейчас было по-особенному хорошо. Где-то за окном завывал ветер, в старых батареях булькала вода, чьи-то шаги глухо раздавались в коридоре. Кто знал, что всё так обернётся.       Кто знал, что этот смазливый Феденька со дня знакомств окажется таким заботливым солнцем, что заставит поверить в любовь и жизнь поможет раскрасить ею. Андрею уже кажется, что это его судьба, и как же он ей благодарен за то, что привела именно к Фёдору.       Ему и спать не хочется. А вдруг это всё большой сон, а завтра он проснется и с горечью обнаружит, что в постели один, один в своём одиночестве…       — Федь, — прошептал Федорович, глядя в потолок.       — М-м? — сонно промычал тот в ответ, явно находясь в состоянии полудрёмы.       — Я тебя люблю очень. Ты моя родственная душа.       Федя, довольно улыбаясь, уткнулся в чужое плечо, оставляя на нём невесомый поцелуй.       — И я тебя люблю, — пробормотал он, обвивая тёплыми руками тело парня.