На последних субтонах

      Андрей был с утра в абсолютно прекрасном настроении. Такого счастья никогда в жизни, наверное, не испытывал.       Просыпаясь с Федей сложно думать о грустном. Он совсем рядом: такой высокий, сильный, нежный… Проснулся по непонятно когда им поставленному будильнику, Андрея разбудил заодно своим поцелуем. Само очарование, правда?       С таким человеком, как Фёдор точно не пропадёшь.       Утром парни разошлись, пообещав погулять после пар. Федя запретил уходить с занятий раньше, чем положено, а то не дело это пропусками обрастать, пусть даже для таких приятных дел.       Перед первой парой Федорович наткнулся на явно не выспавшегося Славу, прислонившегося к стене и даже не поздоровавшегося с ним.       — Ты чего мне вчера не ответил? — устало спросил он, складывая руки на груди.       Андрей немного задумался, потому что про это вообще забыл. В голове был только Федя.       — Да ты бред какой-то написал, — бросил он, вспоминая присланную простынь с намёком на то, что он эгоист и «другом» его назвать язык не поворачивается.       — Бред? — истерично рассмеялся Карелин. — Да я тебе написал то, что правда чувствую.       — Нет, — возразил Андрей. — Ты на меня просто необоснованно наехал. Настроение моё только испортил. Слушай, меня всё устраивает, если тебя нет, то, может, не я виноват?       — То есть я виноват? — не унимался Слава. Сокурсники, наверное, смотрели на их ругань, ставшую довольно громкой, и жевали попкорн. — Это просто ты эгоист. Сложно было что ли просто рассказать, что случилось?       — Я вообще тебе ничем не обязан.       — Значит, я не обязан с тобой общаться.       — Без проблем, — Андрей пожал плечами, будто они решали какой-то бытовой вопрос.       Блять, важный какой.       А у Славы весь мир перевернулся. Как становится нелегко, когда видишь отрицательную сторону людей. Одно дело, конечно, открывать её для себя постепенно. Но сейчас на него брызнули ведро липкого, холодного разочарования.       В горле ком застрял. Да хоть раз он ещё начнёт общаться с такими людьми. Нет, нет, нет…       Слава просто развернулся и ушёл. Незачем ему теперь бегать за этим человеком туда-сюда, лишь бы тому комфортно было. Помогал ему два месяца: от загонов лишних прятал, выбирался в магазин, когда тому было лень из комнаты выходить, помогал ему наладить контакты с сокурсниками. Укрывал под собой такую гниль.       Злился очень. На Андрея. На себя было не за что: откуда он знал, что тот реально себя так возносит. Противно даже.       Даже на пары решил не идти. Пропустить своё «любимое» искусствоведение: от него ведь ещё хуже станет. Тем более, он ещё сердился на Мирона Яновича. Но, конечно, не так сильно, как на Андрея.       На вопрос Фёдорова на искусствоведении о том, где пропадает Карелин, Андрей лишь безразлично пожал плечами. Теперь он за него не отвечает. Да и в принципе не отвечал.       А ведь хорошо раньше общались.

***

      — Как же я люблю тебя, Фёдор, не представляешь, — нежно и мечтательно восклицал Андрей, лёжа с ним на своей кровати, прямо как в прошлую ночь. — Ты яркое-яркое солнце, греющее мою несчастную душу.       — И я тебя люблю, — говорил Федя, зацеловывая нос и щёки.       — Хочу провести с тобой всю жизнь, мне больше никто не нужен.       — Не, так нельзя, — замотал головой Логвинов, прикрывая глаза от удовольствия и поглаживая руки Андрея. — Нет.       — Это почему? — обидчиво спросил он, приподнимаясь на локтях, чтобы видеть Федино лицо полностью с высоты.       — Других людей тоже замечать надо. Тонуть в человеке ужасно.       — Ужасно прекрасно, — дополнил Федорович, плюхаясь на кровать обратно и тяжело вздыхая.       — Нет, ты просто не понимаешь ничего ещё.       — Ты говоришь, как типичный родитель.       — А ты — как непослушный ребёнок. Договоримся, что тонуть друг в друге не будем?       — Я ни с кем кроме тебя не общаюсь, — простонал Андрей, хмуря лицо. — Уже.       — Со Славой что-то случилось?       — Он меня обидел. Вообще не понимает, что я чувствую.       — Ну, я надеюсь, вы помиритесь, — скомкано пролепетал Фёдор, хотя, может, в глубине души этого не хотел. Слава, как ему казалось, был раздолбаем и безответственным. Да и наверняка в консерваторию поступил только из-за статуса отца.       — Не знаю, он не мой человек.       — Познакомился бы с кем-то.       — Не хочу, хочу только с тобой быть, — Андрей обнял Федю сверху, положившись на него всем весом, и принялся неустанно целовать его в губы, чтобы тот не нудил.       — Скоро академический концерт, помнишь? — внезапно спросил Федя, затихнув, смотря на остановившегося Андрея.       — Ты как всегда вовремя со своими вопросами, Фёдор, — парень слез с него и сел на край кровати.       — Прости, я просто спросил, — Логвинов тут же расположился рядом.       — Не волнуйся, с успеваемостью и своевременной подготовкой у меня всё в норме.       — Я рад, — Федя улыбнулся, целуя в макушку и приобнимая. — Зато у меня нет.       — Сам Феденька Логвинов ещё даже не готовился к зачёту? — наигранно вопросил Федорович и звонко рассмеялся. — Ты меня удивляешь.       Феденька Логвинов виновато, но с улыбкой опустил голову вниз, смущаясь.       — Отпустишь меня?       — А почему ты не готовишься вовремя, а страдать должен я?       — Так я с тобой всю неделю последнюю каждый день был. Не отходил. Ты то когда подготовиться успел?       — Я не готовился. Я и так всё знаю.       Федя вздернул бровь, непонимающе уставившись на Федоровича.       — Чё ты так смотришь, — снова засмеялся Андрей, мягко толкая Федю в бок и пытаясь вытеснить его с кровати. — Иди уже. Приди мне только спокойной ночи пожелать, а то не усну.       — Ладно, договорились, солнце, — Фёдор пару раз поцеловал макушку, на мгновение прикоснулся губами к щеке и ушёл.       Андрей потупил взгляд в пол, задумавшись.       Федя такой мягкий. Как розовая сахарная вата, потому что всегда красный от смущения.       Милый. Не откажет никогда. Поддержит.       Идеальный, в конце концов.       Только Андрею чего-то не хватало.       Но это «чего-то» не становилось определённей ни на секунду.

***

      — Пальцы мёрзнут, — говорил Андрей, вращаясь на круглой седушке около фортепиано.       Он сидел в просторном классе, как и остальные сдающие — их тут было много, со всех курсов — и ждал очереди, которая должна была вот-вот подойти.       — Волнуешься? — спросил Федя, приостанавливая его вращения объятие сзади.       — Пф, — фыркнул Андрей. — Нет. Я готов. Мне не зачем волноваться.       — Занимался вчера?       Федорович выпутался из объятий и повернулся на Федю.       — Федь, ну, Федь, почему ты такая мама?       — Волнуюсь за тебя, — прошептал он, зарываясь руками в волосы Андрея.       — Я же умный человек. Всё понимаю.       — Ты мне дорог, поэтому и волнуюсь.       Андрей, вздохнув с принятием, потянулся за поцелуем.       — Погоди, — остановил Федя, на мгновение отворачиваясь в сторону. — Тут же столько людей. Знаешь, наше общество не всегда…       — Какая разница, — перебил Андрей, пожав плечами. — я хочу тебя поцеловать.       — Прости, я смущаюсь. Давай позже, — смято ответил Логвинов и крепко обнял вместо ожидаемого поцелуя.       И что это такое?       Андрей расстраивался, когда ему отказывали в чём-то. Просто к этому не привык.       И обиделся немного. Ему не был знаком отказ Фёдора. Тот просто где-то внутри боялся, что Андрей в нём разочаруется и найдёт себе кого-нибудь получше. Но при этом, выбирая между тем, чтобы не разочаровать Андрея, и тем, чтобы не разочаровать общество, позорно отдавал предпочтение второму. Потому что, как ему казалось, убедить Федоровича в том, почему он так поступает, проще, чем оправдать себя перед обществом. Андрей один — общество состоит из множества людей. Андрей поистерит и успокоится — общество запомнит. Андрей с ним навечно точно не останется — общество будет окружать всегда.       Но так ли очевиден выбор?       — Я же и обидеться могу, Федя. Тебе что, стыдно меня любить?       — Не дави, пожалуйста. Я тебе уже сказал, что общество сейчас довольно непринимающее.       — Не нуди, — обидчиво рявкнул Андрей, отворачиваясь на стуле от Логвинова.       Федя лишь вздохнул и, чувствуя неоправданную вроде бы вину, ушёл куда-то в угол, чтобы побыть одному.       Наверное, должен будет Андрею объяснить всё после концерта.       Его через какое-то окликнул одногруппник, когда первокурсники отыграли и очередь подошла к следующему курсу.       Следовало бы, наверное, волноваться, но Фёдор оживился, понимая, что где-то там в коридоре, может, сидит Андрей, который сдал (или нет) свой первый зачёт, и надо обязательно сходить к нему и убедиться, что всё прошло хорошо, понадеявшись, что до буквы «л» в порядке выступлений дойдёт не скоро.       — Андрей, — окликнул он, завидев того прислонившимся к подоконнику. — Ну как? Как? — распрашивал Федя, беря холодные руки в свои горячие от небольшого волнения ладони.       — Пять, — не без гордости ответил Андрей, приобнимая Логвинова, в котором мешались радость, гордость и недоумение.       — Ты просто… Я даже не знаю. Даже не готовился ведь!       — Просто я одарённый, — без капли скромности пояснил он, выпутываясь из объятий, потому что не спину Федину хотелось видеть — лицо.       Он сиял. Знаете, как мамы в детском саду радуются, что их ребёнок танцует в костюме зайчика или волка. Даже быстро и коротко прикоснулся губами к разгорячённой щеке, напоминая себе, что коридор достаточно безлюден: все толпятся в учебном классе или непосредственно у кулис.       — Я очень рад за тебя. Мы обязательно это отметим. Я скоро сдам и к тебе приду. Не скучай.       Андрей кивнул, так и оставаясь стоять у подоконника. Решил маме позвонить. Рассказал, что сдал хорошо, что сейчас пойдёт вместе с другом в общежитие и будет, вероятно, пить чай с чем-то сладеньким. Мама нахваливала его столько же, сколько он повествовал о последних днях, в которые ей не звонил. От разговоров с ней всегда становилось хорошо. Вот настоящий человек, понимающий его и любящий, восхищающийся им.       Остальное время сидел в тишине на подоконнике, листая ленту с какими-то мемами.       Через час-полтора в коридоре послышался шум: домой разбегались отстрелявшиеся второкурсники.       Федорович почти не обращал на шум внимания, пока одни шаги не стихли, по обычаю, на лестнице, а продолжились и становились громче.       Он повернул голову на поникшего Федю, держащего папку с нотами.       — Четыре, — сказал он, опережая вопросы.       — И ты грустишь из-за этого? — Андрей спрыгнул с подоконника, подошёл ближе и обхватил Федину руку.       — Думал, лучше будет. Готовился весь вечер вчера.       Феде обидно было. Вот Андрей два месяца валял дурака, а он готовился потихоньку, но сдал хуже, в итоге.       Неужели такой бездарный?       — Значит надо больше трудиться, — заключил Федорович, но от этих слов становилось ещё ужаснее.       — Давай не будем об этом, — Логвинов невесело отмахнулся.       — Как хочешь, — пожал плечами Андрей. — Нам вот сказали, что у нас гармония с середины ноября начнётся. У вас есть такая шутка?       — Была. Только на первом курсе.       — И как препод? Сильно валит?       — Да нет, только у вас будет другой вести. Старый вроде ушёл отсюда, как только нас довёл.       Андрей промолчал, теряясь в неизвестности. Но она его не сильно пугала. Любое дерьмо можно вывезти, наверное. Так что не страшно.       — Пойдём домой. Купим по пути мороженого. Хочу мороженого.       — Не сердишься? — внезапно спросил Федя. — Мне правда сложно забить на общество. Мало ли какие последствия. Понимаешь…       Не понимал. Андрею казалось, что в своём познании он настолько преисполнился, что на такие вещи вроде общественной гомофобии ему было чихать с высокой колокольни. Но он всё же кивнул, чтобы ещё больше не омрачать Федю.       — Но когда мы будем наедине, я буду ждать компенсацию. Ладно? — улыбнулся Федорович прислоняясь к плечу и укладывая на него голову.       — Договорились.

***

      Серафим уже неделю никуда не выходил. Его друзья вдруг стали такими занятыми, что собраться полной компанией не получалось. И половиной не получалось. В целом никак не получалось. Да и внутрисеместровые зачёты выпали на разные даты: все готовились, спасая себя от исключения за неуспеваемость.       И Сидорин, кстати, тоже этим потихоньку начал заниматься. Вытянул специальность на троечку, остальные предметы тоже неплохо бы было.       Но скука одолевала. Всё-таки не домашний он человек. Ему б проболтаться с хорошими людьми полночи и прийти пьяным под утро. Вот это жизнь… а не бесцельное существование в стенах комнаты.       На Андрея смотреть было странно. Тот выходил так же часто, как Серафим являлся в общежитие в первый месяц. То есть почти никогда.       К Андрею приходил Федя. Они обычно тихо шептались на его кровати, пока Серафим со сложным лицом строил септаккорды по сольфеджио.       К Сидорину приходили сомнения, почему эти двое так слиплись друг с другом. А точнее, почему Андрей так сблизился с Федей, который сразу Серафиму показался до тошноты дотошным. Даже раздражал. Он иногда слышал их диалоги и понимал, что они разной полярности люди. Бла-бла-бла противоположности притягиваются, но не настолько противоположные.       Андрей был свободолюбивым очень, был в нём какой-то зарождающийся дух протеста. А Логвинов ему постоянно обозначал, что такое хорошо и что такое плохо, обязывал его к чему-то.       Может ещё что, Серафим многого явно не знает об этих двоих.       На его удивление, его сосед никакого сопротивления и недовольства и не проявлял. Терпел? Или Сидорин всё это время ошибался в нём?       Наверное, просто не его ума дело. Ему небеса и так подарили пять промежуточных зачётов, к которым ещё только предстояла подготовка.       — Андрей, — как-то начал он, отодвигая ноты на край стола и разворачиваясь в пол-оборота на соседа.       — Да, — Федорович заинтересованно вздернул голову вверх, отрываясь от телефона. На его лице была лёгкая улыбка — конечно, он сейчас пару часов пролежал с Федей. Не в обнимку, конечно, но просто рядом тоже хорошо. Пришлось всё-таки принять его страх открыться обществу.       — Не хочешь погулять со мной? Мне жесть как скучно.       — Ну-у, — протянул Андрей, сбросив ноги с кровати и сложившись почти пополам. — Нет, — всё-таки отрезал он, встав и принявшись поправлять покрывало.       — А чего так?       — Не люблю гулять, — безразлично бросил Федорович, плюхнувшись обратно на кровать.       — Ага, а с Федей гуляешь, — обидчиво сказал Сидорин.       — Ну, Федя другое дело.       — Со мной ты даже ни разу. Но уже сравниваешь. Тебе не скучно с ним?       — С чего бы? — Андрей вздернул одну бровь вверх, вообще не понимая, к чему сейчас слышит все эти слова от соседа, которому больше десяти слов за день не говорит. А обсуждать своих «друзей» при еле знакомых людях какой-то моветон.       Серафим замолк, думая, что перечислять, почему с Федей может быть скучно, человеку, которому с ним не скучно по-видимому, не лучшая идея.       — Да не с чего, — раздражённо отстал он, отворачиваясь. — Но я тебе уже говорил, если захочешь дополнить круг общения, я всегда «за».       — Ладно, — в тоне Федоровича сквозило непонимание и безразличие. И чего это он докопался?       Пара часов до времени ужина прошла за чтением. Андрей давно этим не занимался — Федя занимал всё свободное время и это, в принципе, устраивало.       Ближе к шести кто-то постучал в дверь, обращая на себя внимание обитателей двести десятой.       Карелин.       Зашёл к Серафиму, чтоб уточнить что-то. Во-первых, нашёл для этой цели самого раздолбая, информацию от которого надо проверить сто раз. А, во-вторых, даже не глянул на Андрея, видимо игнорируя его после недавнего случая. Ну и ладно. Очень нужно.       Ушёл совсем скоро. У Федоровича сомнение мелькнуло, что, может, сейчас взять и побежать, поговорить. Он уже на первый день взаимного игнорирования почти умирал от скуки на перерывах.       Ладно, нет. Не его это вина. Карелин вроде не тупой; поймёт, что лишнего наговорил ему и всё будет хорошо. Сам-то наверняка тоже скучает.       В любом случае, время покажет.