На последних субтонах

      Чуть больше двух недель до Нового года. Чуть меньше двух дней до начала сессии. Чуть больше шансов сдохнуть от нагрузки. Чуть меньше отдыха и побольше валерьяночки перед сном, чтобы не раскиснуть.       Слава тревожностью никогда не обладал вроде, но это состояние суеты просто не оставляло шансов. Ходишь, бывает, даже по магазину, ото всюду играет какой-нибудь «хэппи нью еар», а в ушах орёт оперный вокал, потому что надо учить много партий, которые вследствие своей одинаковости в голове не укладывались.       Экзамены всё же хотелось сдать хорошо. Просто потому, что Слава полюбил и это место, располагающее, дающее свободу и независимость, и даже то, чем занимается. В музыкалке Славику талдычили о том, что классика — наше всё. А классика этим и перестала нравится. Слишком много смысла нашли в этих мотивах. Играть её восемь лет подряд было просто утомительно. Здесь же, пожалуйста, много других жанров. Да хоть джаз. В хоре его, конечно, спеть будет экзотикой, но вот выпросить несложную джазовую композицию на зачёт по общему фортепианному курсу было достаточно несложно. И интересно.       Интересно также было наблюдать за своими одногруппниками, которые готовятся к экзамену по искусствоведению. Слава хитро улыбался своему автомату. Вообще, Мирон Янович поставил его только паре человек с группы. Андрею, кстати, тоже. Хорошо учился чёрт, хотя за учёбой того можно было увидеть раз в месяц. Автомат значительно облегчал нагрузку, посмотреть даже на Серафима, у которого с учёбой всё худо-бедно. Он из комнаты почти не выходил, всё что-то учил, писал… У него тоже была мотивация не вылететь. Хотя бы потому, что он из глуши сюда приехал, тут друзья, тут большой город с такими же большими возможностями.       Зато перед самым Новым годом эта троица собиралась дружно отметить наступление праздника и окончание сессии.       Но до этого ещё, конечно, долго.       Слава опять задумался, осознавая себя только сейчас. Снова отвлёкся. Сидел на подоконнике в перерыве и дирижировал рукой под эту гребаную выданную к зачёту арию. Она вообще выучится когда-нибудь?       Он зло ударил по подоконнику так, что некоторые бумажки даже подскочили вверх. Подоконник, что удивительно, остался жив.       Надо провериться было. Слава приоткрыл окно рядом с собой и посмотрел вниз — с высоты третьего этажа (его единственного любимого третьего этажа) — на улицу и подумал, насколько хорошим решением сейчас было бы упасть в снег с такой высоты. «Пока» сессия, «пока» жизнь.       От мороза очень холодно стало и окно пришлось почти сразу закрыть.       — А что, ещё никого нет? — Андрей так внезапно вынырнул откуда-то с лестничного пространства в коридор и остановился. Слава щурил глаза: вглядывался, пока пытался понять, что в его друге не так.       — Бля, ты покрасился, — удивился он, прикладывая пальцы к губам.       — Ну да, — кокетливо улыбнулся Андрей, демонстративно поправляя пряди.       Слава так восторженно глядел на это жёлтое безумие у него на голове. Кем надо быть, чтобы на такое решиться?       — Мне нравится, — крикнул он, сползая с подоконника. Общаться через целый коридор — очень разумно в учебное время. — При сюда!       Андрей подбежал и сразу прыгнул на высокого Славу, стискивая его в недолгих объятиях.       — У меня только специальность закончилась.       — А я сижу с утреннего хора здесь. Я застрелюсь, если расписание в следующем семестре будет таким же убогим.       Расписание, может, и станет нормальным, зато общих предметов станет меньше. Слава притерпелся к Андрею, тот, наверное, тоже. Сидеть вместе на истории искусств или каком-нибудь сольфеджио, хихикая с разносортных шутеек… Хорошо было.       На второму курсе общего вообще не останется. Инструменталистов сделают инструменталистами, хоровиков — хоровиками, теоретиков — теоретиками. Придётся развлекать себя самому. Ну, или проникнуться к окружающим людям и начать хоть как-то коммуницировать. Найти себе какого-нибудь знакомого-постирониста, а то вокруг все такие чопорные.       — Бля, а нам что-то задавали? — Андрей вылупился на лежащие на подоконнике бумаги.       — Не, это я партию учу, — протараторил Слава, отмахиваясь. — Хотел предложить тебе кое-что. В общем, Серафиму я уже говорил. Завтра, короче, собираемся у вас в комнате и культурно отмечаем твоё совершеннолетие. Отказ не принимается.       — О, — загорелся Андрей. — Я и не собирался отказываться.       Этот день, правда, хочется разделить и с Фёдором, но Андрей что-нибудь придумает, потому что того вряд ли устроит компания Серафима и Славы.       В коридор постепенно потягивались люди. Их, в целом, на общие пары приходило много. Почти весь курс, собственно. Наверное, поэтому аудитория Мирона Яновича была самой большой и классной, с длинными партами, с каждым рядом уходящими на ступень выше.       Когда пара началась, Слава по привычке свернул к своей первой парте, но расстегнув рюкзак, задумался и обернулся на третью парту, за которой ему самому не досталось долго сидеть и на которую сейчас Андрей вытаскивал свои вещи.       Карелин хитро улыбнулся и задвинул свой стул, поднимаясь на две ступеньки вверх.       — Сегодня с тобой. Если не выгонят, — заговорщически прошептал Карелин, вынимая ручку и тетрадь.       Андрей только ухмыльнулся, присаживаясь на место. Вот так вот вдвоём с сентября не сидели.       С третьего ряда, копошащийся в столе Мирон Янович выглядел ещё меньше. Хотя и когда был совсем-совсем рядом, казался небольшим.       Он начал отмечать людей и на Славиной фамилии кинул взгляд на пустующую первую парту, но узнаваемый голос с третьей приковал взгляд.       Слава почему-то думал, что сейчас Мирон Янович его прогонит обратно, ибо уж слишком не любил, когда на его предмете разговаривают. Но тот только окинул взглядом — не грозным — снисходительным — поставил галочку в клеточке и пошёл дальше по фамилиям.       — Во, видишь, всё нормально, — тихо прошептал Слава. — Главное, не проржать всю пару, а то потом он не разрешит сесть так снова.       — Да, что-то он добренький сегодня, — заметил Андрей, вертя в руках ручку. — Хотя у него наверняка нагрузка нехилая: весь первый курс и ещё теоретики. Прикинь сколько человек к нему бегают пересдавать. Свихнуться можно.       Слава понимающе кивнул, но сразу залыбился. Ему в этом семестре бегать только за преподавательницей по хору надо будет. Потому что эту сраную арию он так и не выучил, и вряд ли, учитывая завтрашние планы на вечер, выучит.       — Может, ему нравится мучить бедных студентов, — предположил Слава, попутно открывая тетрадь, так как Мирон Янович начал что-то выводить на доске.       — Я думаю, ты первый на очереди.       — Мой автомат так не думает.       — Я удивлён, что он их вообще ставит.       Слава почему-то вспомнил ту вечернюю встречу. Мирон Янович на садиста нисколько не был похож. Просто с человек с душком. И понимающий очень. Слава в ту ночь выспался за троих, проснувшись как раз к дневным парам. И как же был благодарен.       Конечно, можно было и разрешения не спрашивать, просто пропустить, но что-то совестно становилось, особенно после того, как Славин труд начали отмечать и поощрять. Мирон Янович излучал уважение даже к самым последний раздолбаям. И Слава как-то начал излучать в ответ то же. Если так вспомнить, то в сентябре он сильно недолюбливал искусствоведа. Может, потому что тот казался таким же заносчивым, как отец. Но «заносчивость» преподавателя оказалась простым выстраиванием границы между вседозволенностью и его предметом.       Хотя немногие это и сейчас осознают.       Слава с Андреем прилежно молчали всю оставшуюся пару, хотя возможности поговорить особо не было: Мирон Янович на собственном энтузиазме сегодня зажёгся в преподнесении материала — только успевай записывать, да мышцы на руке не забей. Корявый почерк — база. Главное, чтобы читать можно было.       Покидав тетради в рюкзак, Андрей сразу же поторопился на свою гармонию, так как перерыв был небольшой. Ему вообще с расписанием везло больше. Встаёт под десять утра, ходит на дневные пары, а вечером — домой.       Но даже у него было, на что жаловаться. На препода по гармонии, к примеру. Слава хихикал с возмущённых рассказов, в которых Андрей с преувеличением стебался над гармоником, но хихикал, конечно, не без сочувствия. Такие правильные, педантичные люди с Андреем просто не сочетались. Да даже тот же Фёдор не сочетался. Но что-то в нём Федорович нашёл. Слава, честно, не вникал.       У Славы настало — о боже, как удивительно, — очередное окно, правда поменьше первого — всего час. Он снова расположился на подоконнике третьего этажа, раскладывая перед собой ноты. Ладно, уверенности в том, что он поборется за четвёрку по хору, прибавилось.       Ага, конечно.       Училось всё в максимально медленном темпе. Мало того, что автор напихал мелизмов на каждую ударную долю, так ещё и ноты написаны с плотностью три штуки на сантиметр.       Слава снова ударил по подоконнику рукой, поджимая губы от того, что поверхность такая жёсткая. И ещё два раза, чтобы выплеснуть отчаяние. Запихал злосчастные листки в портфель, решая, что тройка не такой уж плохой вариант.       Парень опёрся руками о подоконник, смотря на хмурое небо, крошащееся белым снежком.       — Слав, — послышалось сзади. У Славы от этой интонации мурашки побежали, потому что такой он не слышал никогда от…       Он обернулся, смотря на выглядывающего наполовину из кабинета Мирона Яновича.       — Всё хорошо? — спросил он, изучая взглядом.       — Да, с чего вы взяли?       — Мне отсюда слышно, как ты по подоконнику долбишь.       — Простите, я просто нервный перед сессией, — виновато сказал Слава, сминая в руках петельку на рюкзаке.       — У тебя перерыв?       — Да… — протянул он. — Готов ругаться на наше расписание вечно. Не уверен, что оно вам надо.       — Может, чаю? — предложил Мирон Янович, открывая дверь шире.       Слава безразлично пожал плечами, но всё же потопал к нему. Уселся, как бедный родственник, на стул первой парты и сложил ладони, сжимая их коленями.       Преподаватель поставил чайник и сел за стол, просматривая какие-то тетради. Слава смотрел на его сосредоточенное лицо.       — Может, вам с доски стереть? — предложил он, потому что было как-то неудобно сидеть просто так.       — Если не сложно, — мельком поднял голову мужчина, наблюдая за студентом направляющимся в его сторону.       Слава взял тряпку, дошёл до туалета, намочил и вернулся, принимаясь аккуратно стирать ровные буковки, выведенные твёрдой рукой. Его рост позволял ему доставать до самого верха доски, правда наверху-то ничего написано и не было, так как Мирон Янович похвастаться такими габаритами не мог.       Стерев с доски, Слава смял тряпку и положил на подставку, вытирая руки о черную толстовку.       Чайник уже почти нагрелся, кипящая вода шумела на весь простор аудитории так звонко, глуша собой все посторонние шумы. Даже мысли плохо слышны были.       Слава расслабился, чувствуя здесь — в пустоте — какое-то спокойствие, которого не хватало в последнее время. Так хотелось продлить это чувство, что он подумал, а может, ну его, эти пары? Посидеть, попить чаю, а потом сразу в общагу и до вечера валяться без дела?       Послышался щелчок, и бушующая вода стала постепенно стихать, возвращая к реальности.       Мирон Янович с нижнего ящика достал две чашки разного калибра и целлофановый пакет с чаем.       — У меня тут всякого чая есть, хочешь выбери, — он протянул пакет Славе, ожидающе смотря на него. Парень достал первый попавшийся пакетик, понюхал зачем-то и кинул в чашку, что поменьше. — Сахара нет, — пожал плечами преподаватель.       — Я без него обычно и пью, — отмахнулся Слава. — Спасибо.       Мирон Янович, пробормотав что-то типа «ну и ладненько», направился за чайником, налил кипятка и пододвинул чашку Славе.       Он аккуратно взял её за тонкую ручку и понёс к первой парте, чтобы посидеть спокойно за ней и не смущать своим присутствием.       Слава, решив ответить на входящие, печатал сообщение маме, которую уже несколько дней игнорировал просто потому, что завал по учёбе был. Написал только, что всё хорошо и, несмотря на ходящий грипп, не болеет. Мама, как обычно, ответила сразу, прислав доброе «хорошо, рада за тебя».       Правда затем последовало: «когда тебя можно будет забрать на новогодние праздники?». Слава нахмурил брови, вообще не ощущая желания приезжать домой. Он отложил телефон, опираясь о спинку стула и смотря куда-то наверх, на стык стены и потолка, водя глазами по плинтусу туда-сюда.       Через пару минут он только вспомнил, что не удосужился ответить, когда мама сама ему позвонила, вероятно, волнуясь.       Слава взял трубку и пошёл по ступенькам наверх — в самый конец класса, — чтобы его разговоры не мешали Мирону Яновичу.       — Алё, — мамин голос звучал по обыкновению звонко. — Слав, ты мне скажи всё-таки, когда вас отпустят на праздники?       — Мам, я хотел остаться в городе, — парень сполз по стене, прячась за последними партами и прижимая трубку ближе ко рту, чтобы не так громко говорить.       — О, правда? — женщина была искренне удивлена. — Валера очень хотел, чтобы ты приехал. И я тоже соскучилась.       — Я обязательно приеду, только не на Новый Год.       — Позвони папе, пожалуйста.       — Ладно-ладно, — пробурчал он, скидывая звонок и сразу набирая контакт отца. Того всегда было долго ждать. Мама отвечала спустя гудок, может, два. Он, было хорошо, если вообще отвечал.       — Алё, Славик? — послышался весёлый голос. — Чего-то хотел? Есть пара минут.       — Я останусь в городе на Новый Год, — холодно и твёрдо сказал он, вслушиваясь в тишину на том конце.       — Ну ты что? Так не пойдёт. Новый Год — семейный праздник, без тебя ничего не получится.       — У меня планы на праздники здесь, — врёт, но что не сделаешь, чтобы домой не ехать.       — И две недели, чтобы всё перенести, — добавил отец, сохраняя дружелюбный тон, как будто это само собой разумеющееся.       — Не, я ничего не буду переносить.       — Славик, ну, нет. Так нельзя. Без тебя будет скучно, не нарушай семейные традиции.       — Я не могу, и не хочу.       — Когда у вас закончится учёба?       — Двадцать восьмого, — вяло бросил он, чувствуя напряг во всём теле.       — Приеду за тобой двадцать восьмого, значит, — решительно сказал отец.       — Да куда?! — громко возмутился Слава и тут же перешёл на шёпот, вспоминая, что в аудитории он не один. — Я тебе говорю, у меня неотложные планы. Я приеду в январе, но не на праздники.       — Слушай, я тебя о многом прошу что ли? Приехать, посидеть с семьёй пару дней? Тебе свободу дай — ты обнаглеешь. Уже обнаглел. Совсем от дома отвык. Захочу, будешь приезжать каждые выходные.       Карелин вообще выпал с таких заявлений. Он молчал, не зная, что сейчас делать: откинуть телефон в бетонную стену или мирно согласиться на поставленный ультиматум, а потом уже злиться.       Краем уха он услышал приближающиеся тихие шаги. Он замер, не отодвигая телефон от уха, и заметил взглядом подошедшего Мирона Яновича, который смотрел обеспокоенно. При нём метать телефон в стену перехотелось.       — Ладно, — скрепя зубами, согласился Слава. — Приезжай двадцать восьмого.       — Ну, вот видишь, дела не такие уж и неотложные, оказывается, — довольно пролепетал отец и отключился. Ни «пока», ни «до встречи». Зато «приезжай на Новый Год, или ад тебе обеспечен».       Слава угрюмо отставил телефон от уха и выключил экран, вздыхая.       — Вы чего? — как ни в чём не бывало спросил он, глядя на Мирона Яновича.       — Не, ничего, — отмахнулся он, но его лицо всё равно выдавало беспокойство. — Думал, что-то случилось, что ты тут спрятался, а ты просто по телефону…       Слава, чувствуя осадок, тяжело вздохнул, втыкаясь пальцами в паркет. Он поднялся и пошёл обратно к первой парте, привлекая за собой преподавателя, достал из кармашка рюкзака валерьянку, с которой спасался от нагрузок, и выпил таблеточку, запивая остывшим чаем.       — Там у тебя, надеюсь, что-то законное.       Слава поглядел на Мирона Яновича, с шутливым осуждением, мол, как о таком подумать можно было.       — Валерьянка, — бросил он, тряся бутыльком. — После разговора с отцом самое то.       Злость до сих пор не отпускала.       — Про учёбу разговаривали? —осторожно спросил Мирон Янович.       — Не, просто я не хочу домой, а надо.       — Тогда съездить всё же придётся.       — Получается, — на выдохе протянул Слава. Он переждал пару секунд и медленно поднялся со стула, опираясь на парту. — Пойду я, наверное. Может, чашки надо сполоснуть?       — Я справлюсь, не переживай, — улыбнувшись, сказал преподаватель.       Слава почему-то в ответ улыбнулся, забывая про отца. Почему-то хотелось обнять человека перед собой оттого, какая солнечная энергия от него исходила, но он силой сдержал себя, лишь неуверенно дёрнувшись на месте. Почему-то сегодня было слишком много «почему-то».       Пожалуй, оставим эти порывы где-то в глубине.       — Спасибо, — поблагодарил Слава. — До свидания.       — Увидимся.

***

      Честное слово, Андрей сейчас быстро спускался по лестнице и торопился на пару только для того, чтобы выхватить пару минут до начала и спросить про состояние своего кота. А то за два дня мало ли, что случилось.       Он влетел в открытый класс.       — Здравствуйте, — сказал он на рваном выдохе, чуть сгибаясь телом и опираясь руками на бёдра.       — Здраствуй, — взгляд Дмитрия Сергеевича выражал недовольство таким резким появлением. Ни стука, ни предупреждения. — Что с волосами? — он покосился на жёлтые пряди, опередив желающего ему что-то сказать Андрея.       — А вот захотел, — попытался улыбнуться он, но улыбка атмосферу не разбавила.       — Выглядит безобразно.       — Ну и не для вас я красился, — фыркнул Андрей, подходя поближе. — Хотел спросить, как мой кот.       — Живой, — пожал плечами Дмитрий Сергеевич.       — Что значит живой?       — Всё в порядке. Ест, спит хорошо.       Андрей улыбнулся от таких новостей.       — Ты свободен завтра?       — Только утром.       — Поедешь со мной до ветеринарной?       — С вами? — Андрей выпучил глаза, сминая рюкзак в руках.       — Ты можешь сам, — предложил преподаватель, разворачиваясь на стуле в полоборота.       — Нет, давайте с вами, — согласился Андрей, думая, что котов у него никогда не было и во всём этом он ничего не поймёт без помощи.       — Завтра. Давай в десять у входа здесь. Удобно?       — Да. Спасибо, что помогаете.       — Ты доделал практическую? — сразу перескочил на другую тему Дмитрий Сергеевич. И какая ему разница? Доделал, не доделал... Всё равно не понравится.       — Нет. Она меня устраивает.       — Я даже «удовлетворительно» не поставлю за это, предупреждаю.       — Да я сам как-нибудь разберусь, — отмахнулся Андрей, проходя на своё место.       Дмитрий Сергеевич помотал головой, вероятно думая об упрямстве Федоровича, которое ему вообще никак не удавалось укротить. Ну, не таких студентов он привык видеть около себя. Ладно, с Андреем он распрощается уже через полгода, если тот, конечно, не захочет пойти в композиторство, что очень вряд ли, учитывая его стремление что-то сочинять.       Андрей просидел всю пару, мыслями находясь где-то вне. Думал о Фёдоре. После примирения как будто бы появились силы делать всё, чтобы эти отношения не разваливались, а только крепли.       Такого человека, как Федя, потерять будет очень больно. Он же прямо такой, какой Андрею просто необходим.       Андрей в мороз накинет ветровку — Федя покачает головой и укутает потеплее.       Андрей пошлёт куда подальше практическое по гармонии — Федя поможет, чтоб плохих отметок не было.       Андрей надумает себе всяких баек о том, что он никому такой не сдался — Федя успокоит и весь вечер будет шептать приятные слова на ухо.       Ну, солнце ведь.       В груди разрасталось желание побыстрее увидеться, от этого чувства переносило куда-то в, кажется, далёкую осень. Хотя закончилась она всего-то полмесяца назад.       Но за три с половиной месяца столько было пережито. Жизнь до этого душила своими однообразностью и спокойствием. Теперь — контрастными перепадами. В сознании начала укрепляться мысль, что хорошее будет только после плохого. Тепло только после ссоры, решение недопониманий только после конфликта, бесконечно долгие разговоры по вечерам только после пары дней игнорирования от обиды.       Это не было ни здо́рово, ни здоро́во.       Андрей пропустил мимо ушей пол лекции, пялясь на записанную тему и одно определение. Он аккуратно перелистнул страницу, чтобы это не так бросалось в глаза одному очень зоркому преподавателю и начал записывать за ним, совершенно не вникая в суть.       Зато после пары он с облегчением пошёл — скорее побежал — в общежитие, дабы побыстрее встретиться с Федей, которого так не хватало в последние дни. Да что уж, всю жизнь не хватало.

***

      — Федечка, — Андрей смотрел своими глазами-звездочками и Федя невольно вспоминал их первый поцелуй и этот же наполненный невероятной нежностью и желанием не отпускать никогда взгляд.       Все эти ссоры раздражают внутреннюю сентиментальность. Каждый раз думаешь, что этот был последний, потому что, ну, как можно вообще ругаться, когда кто-то смотрит на тебя т а к.       Федя думал, пока такой образ жизни не вымотает его в край, он не будет решать проблемы по-настоящему. Будет обманывать себя, говоря, что всё в порядке, у всех людей бывают разногласия. Но все проблемы сразу забывались, когда все налаживалось. Откидывались в ящик до следующего раза.       Федя замер, хотя внутри его раздирало желание заплакать, нет, зарыдать оттого, какую гамму чувств он испытывал.       Андрей смотрел так преданно, будто бы не было никаких трудностей, будто Федя — идеальный человек, будто Федя — тот, с кем хочется провести всю жизнь.       Сам он в это слабо верил, но чувствовал крепко сжимающие запястья пальцы и прикасающиеся губы, целующие всё подряд: нос, щёки, лоб, и верить становилось проще. Фёдор смущённо морщился — Андрей продолжал, выводил дорожки поцелуев на лице, с хитрой улыбкой и внутренним задором обходя Федины губы.       Тот сам не выдержал и прижался к Андрею, впуская язык в его рот, облизывая краешки губ.       — Федь, — повторяет имя на придыхании. — Давай что-нибудь попробуем?       — Что? — спрашивает Логвинов и тут же отводит взгляд в сторону, будто бы это спасёт от пугающего, но желанного.       — Приляжем? — предлагает Андрей, так конкретно и не отвечая на вопрос, и, не распуская пальцев, тянет за собой на кровать.       — Я волнуюсь, — шепчет Федя, скидывая обувь и забираясь с ногами к Андрею. Внутри что-то щебечет и щекочет лёгкие, и те выдают какие-то судорожные вдохи и выдохи. Почему-то сегодня от этих поцелуев и объятий исходит не только тепло — хлещет страсть. В голове летают красочные картинки, фантазии, от которых всё ускоряется: дыхание, пульс, даже Андрей, кажется, в своих действиях.       — Расслабься, ничего серьёзного, — Федорович садится на бёдра и просто гладит плечи, спину, оставляя поцелуи на шее и мочках ушей.       Пока ничего серьёзного, правда.       Федя откидывает голову назад, насколько это ему позволяет сделать стена за спиной, которая поддерживает его расслабленное тело. Он громко дышит, но связки не включает: стесняется собственных стонов. В одиночестве нет, но стонать перед Андреем, кажется, так интимно.       Федя на ощупь залезает под чужую футболку и робко касается кончиками пальцев груди, точечно, осторожно. Он думает о своих холодных руках и теплой коже Андрея. Чувств слишком много. Хочется касаться его каждым сантиметром кожи, не отпускать, гладить, гладить, гладить.       Андрей снова тянется за поцелуем, а Федя, наконец, водит под футболкой не пальцами — ладонями, задевает соски, медленно скользит по рёбрам, ощущая рельеф. Андрей стонет прямо в губы — не стесняется ведь, чувствует себя так раскрепощённо, что сам лезет под Федину одежду, считая, что ему тоже надо такое почувствовать.       В паху что-то тянуть начинает, и Андрей трётся о Федины бёдра, получая от этого облегчение и удовольствие, а тот краснеет, чувствуя ими чужое возбуждение. Да и собственное ощущается довольно отчётливо.       — Андре-ей, — почти простанывает имя. — Никто же не зайдёт?       — Может, зайдёт, — игриво пожимает плечами он. — Не волнуйся, — сразу предупреждает. — Он, — кивает на пустую кровать со смятым покрывалом. — на пары недавно умотал. И Слава тоже, соответственно. А другим в эту комнату и не надо.       Феде становится чуть легче, но оттого, что препятствий теперь попросту нет, ещё волнительнее, особенно когда Андрей стягивает свою футболку через верх и отбрасывает к изголовью кровати.       — Ты как? — спрашивает он, замедляя действия. — Хочешь?       — Очень, — целует. — Стесняюсь немного. Подожди чуть-чуть. Я сейчас вернусь.       Федя, мягко улыбнувшись, слез с кровати, всунул ноги в тапки и, натягивая толстовку пониже, дабы скрыть следствие собственного возбуждения, ушёл куда-то.       Андрей по-хозяйски успел поправить покрывало и сложить футболку на стул около кровати, чтобы не мешалась.       Федя быстро вернулся с коробкой салфеток и поставил на тумбочку, вместе с этим выудив из кармана бутылочку со смазкой.       — Уля-ля, Фёдор, а вы этакий озорник, откуда это всё?       — А вот, — загадочно улыбнувшись, ответил он.       — Я боюсь представить какие ещё непотребства скрываются в твоих закромах.       — Отстань, — отмахнулся Федя. — Будто ты таким не занимаешься.       — Вообще-то не часто.       — Не делай из меня развратника. В следующий раз возьмём с твоих запасов, — Андрей на это усмехнулся, закатывая глаза. — Где твой ключ?       — Боишься всё же? — спросил он и, не дожидаясь ответа, кивнул на лежащий под своей футболкой рюкзак. — В маленьком кармашке.       Федя изнутри закрыл дверь на оборот, оставляя ключ в замке, и плюхнулся к Андрею на кровать, заваливая его в лежачее положение. Сидел на его голенях, руками упираясь по сторонам от живота, и смотрел на расслабленное лицо.       — Мы же просто… — начал он, с трудом подбирая слова.       — Да, — уверенно ответил Андрей, всё уже поняв. — Помочь? — он, приподнявшись, аккуратно подцепил толстовку и потянул вверх, залипая на открывающийся торс. Провёл по смуглой груди пальцами и припал к ней губами, вырисовывая созвездия своими поцелуями. Федя рдел, сосредотачиваясь на точечных касаниях. В обычной жизни это не казалось столь чувственным, но осознавая то, что этот человек его любит, вкладывает в каждое взаимодействие свою любовь, Федя чувствовал, как его голову уносит.       Логвинов, решаясь чуть перехватить инициативу, положил руки на чужой живот и поскользил к пуговице джинсов, нарочито медленно её расстегивая. Спустил молнию до конца и трепетно стянул их вместе с бельём, смущаясь от открывающегося вида. Андрей был достаточно возбуждён, чтобы его член стоял.       — Что ты смотришь? Будто впервые увидел.       — Вообще-то, чужой — да.       — В общественной бане не мылся?       — Не приходилось.       — Мне зато приходилось, так что ты не стесняйся, — Федорович сел и потянулся к Фединой ширинке, торопливо расстегивая.       — Давай я лучше сам, — попросил он, обхватывая руки Андрея.       Федя с него слез и стянул оставшуюся одежду, складывая её на стул к остальным вещам.       Андрей смотрел то на его смущённое лицо, то на так же стоящий член. Парень похлопал по месту рядом с собой и придвинулся к стене, освобождая пространство для Фёдора.       — Давай я начну, — Андрей выдавил на ладонь смазки и неумело обхватил Федин член рукой. Со стороны найти практичное положение было труднее. Федя от ощущений вздрогнул, чужие касания ощущались так ярко, возбуждая своей непредсказуемостью.       Рука медленно задвигалась вверх-вниз, Андрей даже присел сбоку, чтобы было удобнее. Он нависал над Фёдором, смотря на его прикрытые от нарастающего удовольствия веки. И целовал. Жёлтые волосы спадали на глаза и щекотали оба лица. Андрей подумал, что обязательно отрастит их до того, чтобы можно было завязать в какой-никакой хвостик, на случай, если они оба решатся на что-то большее.       — Тебе нравится? — довольно улыбаясь от мыслей в голове, спросил он.       — Очень, — на рваном выдохе прошептал Федя, бессознательно руками скользя по телу Андрея, его просто хотелось трогать. Ему от этой близости было так хорошо. Вся тревожность уходила куда-то далеко, оставляя лишь уверенность. Вот. Вот Андрей здесь, совсем близко. Так, что дышать трудно. Сейчас рядом. И всегда будет.       — Я тоже хочу, — Федя немного приподнялся на локтях и дотянулся до смазки, выдавил немного на руку и обхватил чужой член, неловко начиная двигать пальцами. — Как ощущения?       — Ахуенно, — прошептал Андрей, сразу же роняя тихий стон. В отличие от своего парня он только сбитым дыханием не ограничивался, отпуская всё напряжение негромким голосом в пустоту комнаты. — Моя рука нервно курит в сторонке.       — Твоя рука занята чем-то поважнее-е, — усмехнулся Федя.       Андрей темп ускорил, правда двигаться по Фединому члену у него равномерно не получалось, потому что рука на собственном сбивала, приводила в экстаз, хотелось извиваться телом и подмахивать бёдрами для резкости движения, поджимая пальцы на ногах от удовольствия.       Федя задышал быстрее и спустя пару движений кончил, забывая про салфетки напрочь и издавая такой громкости стон, что Андрей, хихикая, даже зажал ему рот немного испачканными спермой ладонями.       — Федь, я понимаю, приятно, всё-такое, но у нас соседи есть, — Федорович засмеялся, убирая руки. Потянулся к салфеткам и бережно стёр немного капель с Фединого живота и своих рук. Остальное вроде не запачкалось.       Логвинов засмущался, слушая этот заливыстый смех, и чувствовал невероятное счастье.       — Смешно тебе?       — У тебя лицо такое было, — Андрей прикрыл глаза, вытянул брови домиком вверх и приоткрыл рот, выдерживая эту гримасу пару секунд. — Вот такое. Это забавно.       — Я на твоё лицо сейчас посмотрю, — Федя хитро залыбился, возобновляя движения рукой.       — Давай-давай, — с вызовом прохрипел он, чувствуя подходящий пик. Федя чуть замедлил движения и свободной рукой потянулся за салфеткой, чтобы хоть сейчас ничего не обляпать. Пару раз толкнувшись в Федин кулак, Андрей достиг оргазма, замирая всем телом, чтобы прочувствовать эту волну.       — А ты морщишься, когда тебе приятно, — заключил Федя, сминая салфетку и отбрасывая на тумбочку. Андрей слабо плюхнулся рядом, кладя голову на грудь.       — Я люблю тебя, моё солнышко Фёдор, — вдохновенно прошептал он, гладя вздымающуюся грудь.       — И я тебя. Люблю, — Федя вжал голову в плечи. Эти слова сейчас ощущались особенно по-другому. — Завтра... Какие планы?       — Утром дела есть, днём учёба. Вечером хотел посидеть с Серафимом и Славой. Ты не будешь против?       — Нет, — Федя сам удивился, как в этот раз ни злости, ни пренебрежения не испытал. Пусть делает, что хочет, главное, чтобы его самого это радовало. Федя всё равно верил, что его очень любят и не променяют ни на кого. Или это только последствия произошедшей близости?       — Мы можем увидеться утром? Я хочу поздравить тебя.       — Хорошо, я могу зайти часов в девять, — Андрей смущённо улыбнулся, прикрывая глаза. Тело так размякло, что вечность хотелось лежать вот так в обнимку, сцепившись руками, и разговаривать о мелочах.       Где-то в стороне оставались все тревоги, обиды, дела.       Задёрнутые жалюзи кидали на пол оранжево-розовый закатный отсвет.       В душе было так же оранжево-розово.       Сбоку чувствовалось чужое дыхание.       Под пальцами — тепло тела.       Внутри — что-то, вероятно, большее, чем любовь.