Маяк на острове Сен-Анри

Задремавший было Этьен подскочил от яростного стука в дверь. Ему показалось, что это сам Робер пришёл по его душу и молотит кулачищами в выбеленные солёным ветром и известняком доски. Но матушка Мартен ничуть не испугалась, отложила половинку луковицы, вытерла руки фартуком и пошла открывать. В дом ворвались тугие завитки ветра, едва не задули лучины, и Этьен ощутил на лице морось морских брызг, хотя сидел далеко от двери. — Это ты, Симон, добрый вечер, — сказала матушка Мартен. Этьен похолодел и уполз было в закуток за сетями, но не успел. Высокая тень с фонарём в руке уже отделилась от двери, шагнула вперёд. — Ужин почти готов, оставайтесь, — сказала матушка Мартен. — Дома ждут. Этьен. Этьен поднялся на ноги, обернулся на Жиля и тут же виновато отвёл глаза, чувствуя, как полыхают кончики ушей. Конечно же, не следовало приходить сюда, сам виноват. Крепкая мозолистая рука легла на плечо и стиснула до боли. — Попрощайся, ну же! — До свидания, спокойной ночи вам, простите, что потревожил, — пробормотал Этьен, комкая в руках кепку. Матушка Мартен что-то говорила, бабуля умиротворённо бормотала свои сказки, а Этьена уже вытолкнули в сырой полумрак. Первый подзатыльник был скорее обидным, чем болезненным. — Опять шляешься? — спросил отец. Этьен вжал голову в плечи и едва слышно попросил прощения. — Делать мне больше нечего, только искать тебя по всему острову! От второго подзатыльника слетела торопливо нахлобученная на голову кепка. — Подними. Рука всё ещё сжимала плечо, и Этьену пришлось вывернуться, чтобы дотянуться, но наконец кепка оказалась у него в руках. Отец зашагал вперёд, чуть пригнувшись, врезаясь своим мощным корпусом в ветер, и Этьен попытался спрятаться за его спину, насколько позволяла железная хватка. Сумерки сгущались, фонарь в отцовской руке раскачивался, язычок пламени дрожал под стеклянным колпаком, напоминая о флаге. Флаг остался дома у Жиля, и от этого Этьену стало немного теплее на душе. — Мать похлёбку сварила. Отец не обернулся, но слова долетели до Этьена, подхваченные ветром. Отвечать было нечего, но Этьен всё же пробормотал что-то неразборчиво. Может, не так всё и плохо. Отец, конечно, чертовски зол, что пришлось выходить из дома в непогоду, но он же наверняка первым делом наведался к Жилю, так что не слишком и рыскал по всему острову. Пересердится. Они уже почти подошли к рыбацким хижинам, Этьен даже пытался разгадать в смеси запахов ту самую похлёбку, сваренную матушкой. Вот бы она была вкуснее супа, который он не успел отведать дома у Жиля! Отец вдруг свернул к скалам, увлекая Этьена за собой. Маяк! Он идёт к маяку, он ведёт Этьена к Роберу! Этьен рванулся было, но отцовская рука его тут же осадила. — Не надо, пожалуйста! — взмолился Этьен. — Будет тебе наукой, — отозвался отец. — Держи. Он вручил Этьену фонарь, а сам принялся выламывать прут из небольшого кустарника, растущего в разломе скалы. Это было почти облегчением. Во-первых, розга дерёт до крови, но боль от неё проходит быстрее, чем от лопасти сломанного весла. Во-вторых, порка всяко лучше смерти в лапах Робера. Этьен вцепился в кольцо фонаря, старательно отводя взгляд. Незачем смотреть, от этого только страх накатывает. Глаза сами нашли мерцающий огонь маяка, и Этьен немедленно отвернулся, принялся рассматривать побережье. Внизу, где скалы расступались, открывая кусочек песчаного пляжа, темнели клочья водорослей, обломки досок и ещё что-то. Завтра, когда шторм уляжется, можно будет сходить туда с Жилем, поискать сокровища вроде больших раковин, стёклышек и черепков. А если совсем повезёт, можно наткнуться на какой-нибудь обломок корабельного убранства. В прошлом году Шарль нашёл целое зеркало в половине резной рамки, вот Жиль с Этьеном обзавидовались! Может быть, если сбегать туда рано утром, пока остальные спят… — Снимай штаны. Этьен ахнул, оглянулся, и отец повторил: — Снимай. Нечего мать расстраивать. Этьен неловко расстегнул пуговицы одной рукой, огляделся, пытаясь понять, куда пристроить фонарь. — Держи. Разобьёшь — пеняй на себя. Этьен сглотнул и вцепился в фонарь обеими руками, а отец завернул на голову его куртку вместе с сорочкой, рванул вниз расстёгнутые штаны. Холодная морось обожгла ненадолго, а потом по телу жарко чиркнула розга. Этьен вскрикнул, закусил губу, благодаря всех святых за то, что отец так и держит его одной рукой — не из заботы, а чтобы ветром не сдуло вниз задранную одежду. Отец сёк и сёк, а Этьен воображал себя держащимся на флагштоке флагом. Розга — это ветер, рука отца — верёвка. Розга пытается сломить, рука не пускает. Но ведь ветер так и трепал флаг, пока верёвка не оборвалась, а потом настала свобода. Вот бы и рука разжалась, вот бы упасть, улететь, прекратить эту пытку… Череда ударов стихла, и Этьен выдохнул было, но отец велел: — Стой. Ветер немного стих и казался почти ласкающим. Он нежно облизывал свежие рубцы, охлаждая и утешая. Пока отец выламывал свежую розгу, Этьен всхлипнул, утёр глаза, уткнувшись головой в плечо, и попытался выпрямиться. Нет, он не флаг, он маяк. Стоит и светит посреди шторма, чтобы никто не разбился о скалы. Розга свистнула снова, просекая до самых костей, и Этьен заорал во всю глотку.