Маяк на острове Сен-Анри

Улёгшийся было ветер снова усилился, пока ещё легонько пригибая травы. Скоро осмелеет, начнёт гнуть верхушки деревьев, швырять в лицо песок. Но это потом, а сейчас можно пройтись по берегу, поискать сокровища, как и собирался. Может быть, Жиль тоже придёт. Обычно Этьен сам бегал по утрам к Жилю, потому что из дома старался улизнуть пораньше. Но вчера случилась порка, а после неё, когда отец приволок обессилевшего Этьена домой, выяснилось, что и похлёбки уже нет. — Потому что нечего болтаться где попало, — сказал Ален, а Патрис выдал Этьену подзатыльник, пока матушка скоблила опустевшие миски. Этьен всхлипнул и ушёл на свой матрас, надеясь забыться сном, но и на этом всё не закончилось. Отец пошёл следом и бесцеремонно сдёрнул с него штаны, будто специально задев свежие рубцы: — Накровишь, а матери потом стирать! Матушка охнула, и Этьен тихонько заревел в набитый сеном матрас. Очень хотелось прикрыться одеялом, но отец бы этого не одобрил. Позже, когда отец ушёл к себе и захрапел, матушка пошепталась о чём-то с Аленом, и тот вышел во двор, недовольно ворча. Вернулся он нескоро, с грохотом поставил на пол ведро и вполголоса выругался. Этьен чуть приподнял голову и увидел, как матушка макает в принесённое ведро кухонное полотенце, как старательно отжимает и расправляет его. Потом она прокралась к Этьену и шепнула: — Хоть немного полегче будет. Влажная ткань окутала ягодицы, действительно даря облегчение, вскоре сменившееся жжением. Этьен заёрзал было и услышал смешки. — Поспи, — сказала матушка. — Завтра будет полегче. Полотенце, смоченное в морской воде, которую доверчивая матушка приняла за колодезную, жгло невыносимо, и Этьен тщетно воображал, будто лежит на песке, подставляя зад жаркому летнему солнцу. Сдёрнуть с себя полотенце он осмелился только намного позже, когда все уснули. Рубцы к тому времени раздулись и загрубели, казалось, будто поверх задницы кто-то намотал толстый и грубый канат. Этьен провалялся до рассвета, балансируя на тонкой грани между бодрствованием и сном. Боль не отступала ни на мгновение, а мысли плелись в причудливые узоры, как при лихорадке. Когда первые лучи поползли по потолку, Этьен с трудом встал, прихватил одеяло и ушёл в дровник. Там, в нише за аккуратными штабелями дров, он лёг на живот и наконец уснул, а проснулся, когда солнце стояло совсем высоко. Из трубы тянулся дым, пахло тёплым хлебом, но войти в дом Этьен не решился: если отец и братья дома, будет худо. Стоит ли удивляться, что после всех этих злоключений Этьену не хватило сил идти к Жилю? Море манило, обещало исцеление души и тела, а ещё Этьен в глубине души надеялся, что Жиль сам каким-то образом поймёт, что другу сейчас несладко, и придёт на пляж. Он ведь всегда приходит, когда нужен, это и есть дружба. Этьен тяжело вздохнул, тщетно поискав глазами знакомую фигурку с алым шейным платком, и стал неуклюже спускаться к морю, стараясь не смотреть на маяк и не тревожить свои раны.