Маяк на острове Сен-Анри

Наконец спустившись, Этьен выдохнул. Ноги подрагивали от напряжения, рубцы ныли, и сейчас хотелось только одного: прилечь. Этьен так и сделал, сначала осторожно опустившись коленями на влажный песок. Лежать так было почти приятно: лёгкий ветерок, запах морской воды, водорослей и тухлятины — наверное, опять повыкидывало штормом дохлую рыбу. Этьен зажмурился, впитывая в себя ветер и сладковатый, странный контраст прохладной влаги песка и ласковых солнечных лучей. Протяжно кричали чайки, размеренно шумели волны, накатывая и убаюкивая, и Этьену на миг почудилось, что море вот-вот слизнёт его очередным мягким набегом, утащит, накроет с головой. Разум понимал, что всё не так, но страх заставил раскрыть глаза, приподняться и убедиться, что до кромки воды туазов пять, а то и больше. И вместе с этим взгляд выхватил маяк. Облупленная громадина, красный глаз потух, окна чернеют пустыми глазницами. Может, и не горит он никогда? Может, и Робера тоже нет? Может, он такой же потусторонний, как деревянная королева, про которую рассказывала бабуля. Внезапно лежать на песке ничком стало очень неуютно. Этьен встал, неловко отряхнулся, чувствуя на себе потухший взгляд маяка, и прошептал: — Сейчас день, все чудовища спят! Прозвучало на удивление убедительно. Этьен заставил себя ещё раз посмотреть на маяк и на этот раз увидел только мёртвое, пустое здание. Ненужное и заброшенное. Даже жаль его. Ноги уже не дрожали, и Этьен пошёл по берегу, осторожно разгребая песок в поисках сокровищ. Нашёл запутавшуюся в обрывке сети ложечку, тщательно обтёр её о штаны, сунул в карман: матушке понравится. Больше ничего необычного не попадалось: замысловатые облизанные морем коряги, увы, слишком большие для того, чтобы их взять с собой, грузило — самое обычное, таких у Этьена с Жилем дюжины три накопилось — да разноцветные камешки. Этьен подобрал пару штук и запихал в другой карман вместе с грузилом, а потом побрёл дальше, к кучам водорослей, на которых восседали чайки, буревестники и альбатросы. Птицы не испугались его, так и продолжали клевать водоросли, выбирая из них что-то своими мощными клювами. Наверное, там не только мидии, а ещё и рыбёшка. Шторм-то сильный был… Этьен вздохнул, почувствовав урчание в животе. Он бы с радостью попировал сейчас жареными мидиями. Будь рядом Жиль, они давно бы набрали хвороста, развели костерок и соорудили себе прекрасный обед. А может, так и поступить? Вот будет здорово, если Жиль всё-таки придёт, а у Этьена уже всё готово! Этьен шагнул вперёд, поднял корягу и замахнулся ею на птиц: — Кыш! Кыш! Птицы нехотя захлопали крыльями, но далеко не отлетели, принялись кружить над головой, осуждающе крича. — Я же не всё возьму, — извиняющимся тоном пробормотал Этьен. — Только для нас с Жилем… Он наклонился вперёд и принялся разгребать водоросли, одной рукой уже присобрав подол, чтобы было куда складывать добычу. Из-под подсыхающих зелёных пасм показалось что-то белое, похожее на маску. Неужели носовая фигура? Этьен поскорее раскидал водоросли — и отшатнулся. Маска была не маской. Белое, застывшее лицо, заострившиеся скулы, окровавленные пустые глазницы, расклёванный мозг, выглядывающий из пробоины возле виска. Так вот что пришлось по вкусу птицам! Этьен отступил на пару шагов, бестолково оглянулся на маяк, а падальщики уже слетелись назад к кучам — неужели в каждой из них покойник? Желание поскорее убраться с жуткого пляжа запульсировало в висках. Этьен рванул было к крутой тропе, но рубцы отозвались резкой болью, а ноги стали ватными. Этьену мгновенно представилось, как он летит вниз, сорвавшись с коварного уступа, а птицы спешат выклевать и его мозги тоже. Нет. Нужно идти другим путём. Тропинку, ведущую к маяку, Этьен отмёл сразу же: пусть и не такая крутая, но там же Робер! Это хуже трупов, хуже гибели. Значит, остаётся третий путь: вброд. Маяк находился по правую руку, а по левую скалы можно было обойти по камням. За ними — около лье гальки и сухоцветов, а дальше уже причалы, рыбацкие домики. Этьен двинулся к морю, старательно глядя на свои ноги, чтобы не видеть ни маяк, ни кучи водорослей. Дошёл до воды, разулся, связал ботинки шнурками и перекинул через шею, потом закатал штанины, закусив губу: нагибаться было больно. Паника уступила место сосредоточенности: нужно следить за тем, чтобы не попасть в яму, не застрять, не угодить ногой в клешни огромных крабов, которые, говорят, живут под камнями. Этьен и сейчас видел кучу крабов, они бегали туда-сюда, пуча свои жуткие глазки, но эти — мелкие, это ерунда. Самое страшное всегда прячется там, где его не видишь. Вот под камнями, где водоросли полощутся туда-сюда и щекочут голые ноги, вполне могут жить и гигантские крабы, и змеи, и осьминоги… А самое страшное — это утопленники. Как схватится мёртвой ручищей, как утянет за собой! Этьен споткнулся, упал на колено, почти по грудь погружаясь в воду. Сначала тело пронзил холод, потом напомнили о себе рубцы. Этьен поднялся, вцепившись в ближайший камень, и пошёл дальше, уже не заботясь о том, что наступит на краба. Только бы выбраться! До выступа скалы оставалось всего ничего, но глубина увеличилась, и Этьену стало страшно. Одно дело, когда рядом Жиль, тогда все опасности кажутся захватывающими, будто слушаешь бабулины сказки. Другое, когда рядом только трупы и маяк. Ноги провалились в яму, и Этьен не выдержал, сбросил с шеи ботинки, поплыл, неуклюже барахтаясь, обдирая живот и колени о камни, спеша выбраться. Обогнул скалу, попробовал нащупать дно — не смог. Перед глазами поплыли тёмные круги, за щиколотку что-то потянуло. Этьен рванулся что было сил, ухватился за обломок скалы, подтянулся — и нашёл ногами дно. На берег он выбежал, не обращая внимания на боль в заду и исколотых ракушками и камнями ступнях. Ступил на гальку, задышал прерывисто, глянул вниз, на обмотанную водорослями ногу. Над головой расхохоталась чайка. Этьен брёл по гальке, уже ничего не чувствуя, кроме тяжёлой усталости. Казалось, он до сих пор под толщей воды, сковывающей движения. Упасть бы и уснуть, но до дома ещё с час пути, если не вскарабкаться всё-таки по скалам, а идти в обход. Этьен задрал голову. Эта сторона спуска была ему почти незнакома: берег тут нехороший, узкая полоса гальки, негде прилечь, негде развести костёр, от ветра не укрыться, репейник колет ноги. И рыбачить здесь тоже никто не любит: лодкам камни мешают, с берега удочкой — гиблое дело, мелководье. — Этьен! От этого оклика Этьен весь сжался. Всё, будет ему сейчас на орехи… Припомнят и побег из дома, и потерянные ботинки, и испачканную одежду. Он обернулся, прищурился и наконец разглядел отца. Тот стоял у подножья дальнего утёса. Может, сети опять унесло? Этьен двинулся навстречу неминуемому наказанию, на ходу пытаясь придумать оправдание и понимая, что оно его не спасёт. Отец встретил его на полпути, окинул внимательным взглядом. Этьен сглотнул. — Ты откуда? — спросил отец. Этьен мотнул головой в сторону песчаного пляжа и едва слышно сказал: — Вброд перешёл. Я просто спустился, а наверх уже не смог, больно. Отец кивнул. Выглядел он усталым: глаза красные, рукава закатаны, руки все в бурых пятнах, в волосах и бороде чешуя. Если и выпорет, то несильно, а может, и вовсе ограничится парой шлепков да подзатыльников. — Я ботинки утопил, — шепнул Этьен, решив, что признаваться нужно сразу же, раз скрыть содеянное всё равно не удастся. — Босиком походишь, тепло уже, — отозвался отец и положил ему на плечо тяжёлую, пахнущую рыбьей кровью руку. — Пошли. Этьен подчинился, гадая, что его ждёт. Розог тут нарезать негде, может, отец хочет найти подходящую доску? Лишь бы не мокрой верёвкой, как в прошлом году! Отец тем временем подвёл Этьена к зарослям можжевельника возле самых скал, скользнул в едва заметный просвет. Этьен закусил губу от досады. Значит, можно было пройти и по суше! Оказавшись на пятачке пляжа, отец уверенно прошагал к неприметному кусту, раздвинул ветки, и Этьен ахнул. Дверь! — Это потайной ход контрабандистов, — сказал отец. — Ещё с тех времён. Пройдёшь до конца и окажешься возле сыроварни. Вход за собой прикрой и не болтай. Этьен кивнул и проскользнул в приоткрытую дверь, чувствуя, как сердце замирает от восторга. Потайной ход! И отец показал его ему, Этьену, поделился секретом! Вот Жиль обзавидуется! — Кому скажешь — запорю, — пообещал отец. — Чтоб я тебя здесь больше не видел. Дверь захлопнулась, оставляя Этьена в кромешной темноте.