Маяк на острове Сен-Анри

Гийом забылся тяжёлым сном, а когда проснулся, голова почти не болела. Заложенный за щёку листик мяты так и прилип к зубам, и Гийом, не решаясь расстроить своего нового знакомого, осторожно подцепил вялый комок языком и проглотил. Впрочем, осмотревшись, Гийом понял, что зря старался: Робера в комнатушке не было. Зато над головой что-то тряслось, скрежетало и топало, и Гийому вспомнились слова Робера о чудовище. Наверху что-то есть, оно проснулось. — Голодное! Голодное! Робер грузно затопотал по винтовой лестнице, перескакивая через ступеньки, подхватил с пола топорик и несколько веток и снова умчался наверх. Гийом, повинуясь непонятному порыву, встал и побрёл к лестнице. Попытался было задрать голову, но где-то в затылке тут же зародилась боль, и Гийом стал подниматься медленно и осторожно, цепляясь за покорёженные перила и смотря строго перед собой. Ступенек было сорок шесть. Преодолев их, Гийом ступил на каменную площадку и осмотрелся. Стен в круглой комнате почти не было, одни сплошные окна, а за ними — неспокойное море с барашками волн, кривые, со скошенными верхушками сосны и ели, одинокие огоньки далёких домов. Посередине торчала круглая тумба, ощетинившаяся зеркалами и шестерёнками, а венчал её небольшой костерок, в который Робер старательно подкладывал ветки. — Маяк, — удивлённо произнёс Гийом. — Чудовище! — поправил его Робер, важно подняв палец, и сказал, обращаясь к тумбе: — Гийом! Свой! Не ешь! Гийом поёжился и прижался носом к окну, против воли пытаясь разглядеть в воде обломки судна. Не разглядел, конечно. Всё уже затонуло. И Жозеф… — Жозеф! По берегу ходили люди, они махали руками, показывая то на море, то на маяк, и Гийому вдруг показалось, что брат тоже там, он выжил и ищет его. — Робер, там Жозеф! Великан на мгновение оторвал взгляд от пламени, и Гийом продолжал: — Там Жозеф, понимаешь? Робер пошарил в кармане куртки и вытащил пригоршню мелких предметов, при виде которых Гийом ахнул. Серьга, латунная пуговица с рыбками, нательный крест, обрывок синего шейного платка, пенковая трубка, складной ножик. — Жозеф? — мягко спросил Робер. Гийом потянулся и бережно взял с мозолистой ладони холодную латунную пуговицу. — Это его, это Жозефа. Матушка пришивала… Пуговица была срезана с мясом, и Гийом понимал, что ошибки быть не может: та же чёрная нитка, та же вытертая почти до белизны синяя ткань. Робер встряхнул на ладони оставшиеся предметы, и Гийом принялся перечислять: — Франсуа, Жан-Жак, старик Анри, папаша Клебер, Кристоф. — Похоронили! — важно сказал Робер и ткнул свободной рукой в сторону людей на берегу. — Днём! Гийом почувствовал, как дрожат и растягиваются губы. — Ты спал, — сказал Робер и снова ткнул пальцем в людей. — Пришли. Подняли. Верёвками наверх. Поют и закапывают, всегда так! — Поют? — переспросил Гийом, сморгнув жаркие слёзы. — В церкви! Душа! — сказал Робер и указал вверх, а потом тут же опустил палец вниз: — Тело! Гийом сглотнул, осознавая, что всё это происходит на самом деле. Жозефа и ещё пятерых отпели и похоронили в безымянных могилах на чужой земле. Жозеф умер. Робер стряхнул мелочёвку обратно в карман, кинул в костерок ещё пару коротких веток и принялся раскручивать шестерёнки, приводя в движение зеркала и радостно крича: — Ешь! Ешь, чудовище! Только не делай больше беды! Пуговица давно согрелась в стиснутой ладони, отпечаталась на ней весёлыми рыбками.