Маяк на острове Сен-Анри

Жиль готов был поклясться, что это флаг придал ему сил, позволил вскарабкаться на плечи Этьена и толкнуть тяжёлый люк, за которым плескалось солнце. Нет, не так. Жиль на мгновение стал флагом, поднялся на самую верхушку флагштока — так и выбрался. Наверху оказалось тепло, и Жиль сначала почувствовал, как оживает замёрзший кончик носа, а уж потом вобрал в себя всё остальное: колючие ветки терновника, белёсые от птичьего помёта камни, подрагивающее на ветру пёрышко. Больше ничего видно не было. — Ну что там? — напряжённо спросил Этьен. Жиль подтянулся, упал грудью на острые камни, пополз, окончательно выбираясь на свободу. Первым делом надо было вытаскивать Этьена, и Жиль огляделся в поисках подходящего предмета. Нашёл разлапистую корягу, осторожно спихнул её в приоткрытую пасть грота, лёг на живот, наблюдая, как Этьен пристраивает корягу к стенке и карабкается по ней, будто по лестнице. И только потом, убедившись, что друг выбрался, Жиль огляделся по-настоящему. По правую руку за крутым берегом серебрилось и пенилось море, солнце почти цеплялось за скалы на горизонте, но небо ещё было светлым, без кровавых закатных разводов. Над головой кружили чайки. Жиль встал, выпрямился во весь рост, пытаясь сориентироваться. По левую руку был тоже крутой спуск, но ведущий не к морю, а в огромную каменистую воронку, изрытую ходами. Жиль вспомнил давешнее проеденное личинками полено и шумно всхлипнул. Ведь ещё недавно всё было так хорошо, они с Николя заготавливали дрова, а теперь… — Это каменоломня, — сказал Этьен. — Каменоломня, — упавшим голосом повторил Жиль. — Пойдём, тут всего-то два-три лье, если напрямик! — Пойдём… Медленно, осторожно, прощупывая каждый шаг, они спускались в воронку, а солнце окуналось в море. Когда они достигли дна и стали выбираться по другую сторону, солнце окончательно исчезло, а с ним ушло и робкое весеннее тепло. Лезть наверх было немного проще, но с наступлением сумерек движения замедлились, в тенях стали мерещиться змеи и пауки. Жиль то и дело оступался, хватался за Этьена, жмурясь от ужаса, представляя, что летит в бездну. Наконец они всё-таки выбрались. Каменистая почва под ногами стала ровной, чуть более устойчивой. — Пойдём, — сказал Этьен и потянул Жиля за рукав. — Нам туда. — Темно, — возразил Жиль, — вдруг заблудимся? — Смотри. — Этьен заставил Жиля развернуться и указал на мигающий огонёк. — Это же маяк! — Маяк, — дрогнувшим голосом подтвердил Жиль. Всё становилось хуже и хуже с каждым шагом. Мало им тоннеля с призраками, мало оказаться возле каменоломни, от которой до дома целая вечность, теперь на них ещё и пялится своим уродливым глазом маяк Робера! — Смотри, если маяк там, а каменоломня тут, значит, порт прямо вон там, — сказал Этьен, оживлённо жестикулируя в темноте. — Надо просто идти вперёд и следить, чтобы маяк был за спиной. Тогда мы рано или поздно выберемся на дорогу, а там и до дома рукой подать! — Мои, наверное, думают, я утонул, — вздохнул Жиль, когда они двинулись вперёд. — Мои тоже, — задумчиво сказал Этьен. — Вот Патрис с Аленом расстроятся, когда я вернусь! Он рассмеялся преувеличенно весело, а Жиль не смог даже улыбнуться из вежливости. Наверное, ему следовало сказать, что Николя тоже расстроится, но это же неправда! Николя, наверное, его ищет, злится, переживает… От этих мыслей живот будто цепью скрутило: тяжело, холодно, муторно. Николя ведь просил его не ходить на этот пляж! Надо было послушаться, тогда они бы не нашли утопленницу — Жюли, это наверняка Жюли — и не застряли бы в тоннеле. Сейчас Жиль дремал бы под бабулино бормотание, на груди лежала бы тёплая кошка, а всё плохое осталось бы где-то там, далеко. — Мы вернёмся, — снова посерьёзнев, сказал Этьен. Дальше они шли молча: по крупным обломкам ракушечника, по мягкой сыпучей ракушечной крошке, по песку, по гладким скалистым массивам и наконец по пыльной дороге. Ноги гудели, пальцы и кончик носа немилосердно мёрзли. Ночь уже не казалась тёмной, потому что взошла луна, но страхи никуда не делись. Наоборот, едва видимые в молочном свете силуэты были хуже кромешной тьмы: уж очень легко додумывались в тенях когти и клыки. — Развилка. — Угу. Жиль стиснул руку Этьена покрепче. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Этьен тоже повернул направо, чтобы можно было дойти до дома вдвоём, прошмыгнуть в тепло и безопасность, забиться под одеяло и уснуть, наконец согревшись. Пусть бы Этьен заночевал у них, чтобы знать, что ничто не сожрало его по пути, пусть бы ему вообще никогда не надо было возвращаться! Пусть радуются гадкие Ален с Патрисом, а матушка и бабуля примут Этьена как родного. И братья с сёстрами тоже, даже Николя! Этьен стиснул пальцы Жиля в ответ, а потом высвободил руку и пошёл налево. Оставшись в одиночестве, Жиль припустил бегом. Тропинка была знакомая, по ней он даже с закрытыми глазами мог бежать, ни разу не споткнувшись. Где-то вдали за деревьями мелькали огоньки, и Жилю померещилось, что это маяк Робера размножился и наступает на него, окружает, загоняет, как охотники гонят дичь. Жиль влетел в хижину, захлопнул дверь, отсекая все гонящиеся за ним кошмары, и ошарашенно огляделся. Бабуля всхлипывала, утирая глаза платком, Бланш и Надин, сидевшие у неё на коленях, тоненько скулили, Гаспар сосредоточенно лохматил мочальный хвост своей деревянной лошадки. Младшие, кажется, спали, но матушка не сидела на своём привычном месте возле их кроваток. Бабуля подняла голову и пролепетала: — Жиль? — Жиль, бабуля! Это Жиль, Жиль! — закричали Бланш и Надин и кинулись к нему. Жиль отмахнулся от их сопливых объятий и ещё раз огляделся, убеждаясь, что в доме нет ни матушки, ни Николя. Бабуля с трудом поднялась, и Жиль шагнул ей навстречу, позволил ощупать себя. — Жиль, — едва слышно сказала бабуля, скользнув пальцами по его голове от виска до подбородка. — А где матушка и Николя? — неожиданно высоким, жалобным голосом спросил Жиль, хотя ужасная догадка уже созрела и осела тяжёлым комом в груди. — Они тебя ищут, они думают, ты утонул! — наперебой загалдели Надин, Бланш и Гаспар. — Но я же… Мы просто заблудились, — сказал Жиль и всхлипнул. — Я думал, мы так и умрём с голоду. Бабуля запричитала сочувственно, добралась по стенке к столу, принялась греметь посудой, налила в миску супа, чудом не ничего расколотив. Убедившись, что брат не утонул, Бланш, Надин и Гаспар наконец отправились спать. Жиль сидел за столом и уплетал за обе щеки, слушая бабулино бормотание и кивая. Усталость постепенно нагоняла его, наливала свинцом веки, замедляла движения. И исчезла без следа, стоило двери раскрыться. Ложка выпала из рук и звякнула о тарелку, бабуля встрепенулась, замолкла на полуслове, а Жиль встал, чувствуя, как щёки заливает краска. Матушка скривила лицо, закрыла рот руками, будто ей было больно смотреть на Жиля. Николя молча кусал губы, вертя в руках фонарь. — Где же ты был, — прошептала наконец матушка и бессильно опустилась на стул. Постаревшая, опустошённая, бесцветная. — Мы с Этьеном заблудились, — промямлил Жиль. — Мы просто гуляли и… — Где? — спросил Николя и поставил фонарь на пол. — Около каменоломни, — сказал Жиль, разглядывая столешницу. В конце концов, около каменоломни они тоже были, это даже не ложь. Николя шагнул к окну и сдёрнул с гвоздя широкий ремень, на котором отец правил свою бритву. Эту бритву Николя уже с самой зимы брал, чтобы соскоблить чахлую растительность над верхней губой, а на подтрунивания младших отвечал, что у него уже скоро будут самые роскошные усы на всём Сен-Анри. Будто усы когда-нибудь вырастут, если их брить! Жиль успел даже обидеться немного. Он едва не умер с голоду в тоннеле, чудом уцелел и вернулся домой, а этот бездушный Николя собирается бриться! Николя взял его за плечо, в другой руке крепко зажав ремень, и Жиль вдруг всё понял. — Матушка! Матушка посторонилась, позволяя им пройти. Николя вывел Жиля во двор, развернул, прижав животом к козлам. — Пусти! Ты не смеешь! Пусти! Жиль попытался встать, лягнул пару раз воздух и заорал скорее от обиды, чем от боли, когда ремень мазнул по штанам. — Мы думали, ты умер! Матушка чуть умом не тронулась! Рыбаки тебя с баграми искали! — Голос Николя срывался, слова хлестали так же отрывисто и невпопад, как и ремень, а потом и вовсе прекратились. Ещё несколько неуклюжих хлопков — и Николя отшвырнул ремень. Жиль, поняв, что его больше не держат, соскользнул с козел, попятился, обиженно потирая зад и шумно шмыгая носом. Из глаз катились злые слёзы. — Ты не имеешь права! — выкрикнул он. — А ты имеешь? Николя обернулся, и Жиль с ужасом понял, что он тоже плачет, что он плакал ещё тогда, что поэтому его голос и рвался вот так. — Николя, — жалобно сказал он. Николя сердито отмахнулся. Жиль вытер нос рукавом, сунул руки в карманы, пытаясь обрести равновесие, но вместо этого обнаружил ещё одно досадное обстоятельство. Жестянка, в которой он нёс гусеницу, пропала. Должно быть выпала из кармана, когда они лазили по гроту, или… Жиль отчётливо вспомнил, как крутил жестянку в руках, когда они с Этьеном слонялись по пляжу. Это оказалось последней соломинкой, и Жиль зарыдал в голос, привалившись к облезлой ели. Рука Николя почти сразу же легла на плечо, и Жиль негодующе её стряхнул: — Уйди! Я тебя никогда… Не трогай! — Да знаешь что! — воскликнул Николя. Жиль заревел ещё горше, и Николя его обнял, будто ещё имел на это право, будто не поверил, что Жиль теперь будет его ненавидеть до конца своих дней. На макушку капнула горячая капля, и Жиль беспомощно прошептал, уткнувшись носом в братову рубашку: — Я жестянку потерял… — Я знаю. Я её нашёл. Николя чуть отстранился, порылся в кармане и сунул Жилю жестянку — ту самую, круглую, с небольшой вмятиной на крышке.