Маяк на острове Сен-Анри

Наутро матушка приготовила крепы с яйцом, грибами и травами и то и дело подкладывала Николя добавку, подливала козье молоко в его кружку, а один раз даже не удержалась и пригладила его волосы, чего не позволяла себе уже очень давно. Тронула кудрявую прядку, отдёрнула руку и прижала её к губам, будто обожглась и знала заранее, что обожжётся, но не могла иначе. Она жалела его, до слёз жалела, и Жиля душила горечь. Нет, он не завидовал и не ревновал, по крайней мере, не в том смысле, как могло бы показаться. Теперь, когда ночь прошлась частым гребнем по вчерашним событиям и причесала мысли, Жилю тоже хотелось делать для Николя что-то хорошее, как-то заглаживать свою вину. Младшие весело гремели посудой и болтали, особенно годовалая Мари. Кошки терпеливо сидели на полу, изредка просительно мяукая. Бабуля жаловалась на боль в коленях. Ремень снова висел на своём месте у окна, и Жиль постоянно натыкался на него взглядом, когда старался не смотреть на Николя. Именно ремень и поставил точку. Жиль почувствовал, что позорно расплачется, и выскочил из-за стола и из дома. Ну и пусть Николя догоняет и порет, раз он теперь такой, ну и пусть! Никто его не догонял. Жиль это понял уже возле самой развилки и с бега перешёл на шаг. Погода снова портилась, от серого неба серели и мысли. Жиль брёл по пыльной дороге и думал об утопленнице, о страшном Робере, о глазе маяка в ночи. По загривку то ли от этих мыслей, то ли от холодного ветра бежали мурашки. Жиль снова ускорил шаг, чтобы побыстрее добраться до дома Этьена. Сегодня непременно пойдёт дождь, бабулины колени не ошибаются. Конечно, приятнее всего пересидеть непогоду дома, закутавшись в одеяло и слушая сказки, но и дровник Этьена тоже сойдёт, там сухо и почти не дует. А уж если удастся разжиться чем-нибудь вкусным, выйдет вообще замечательно. Жиль подумал о том, не зайти ли на сыроварню, но от одной мысли о гротах его затошнило. Нет, только не туда! Не после вчерашнего. Быть может, Этьен выклянчит что-нибудь у своей матушки. Она обычно сговорчива, когда папаши Симона нет поблизости. А если нет, что ж, они обойдутся. Жиль вздохнул, жалея, что съел всего два крепа, и зашагал дальше. Издалека неслись тревожные крики чаек и размеренные хлопки. Жиль никак не мог понять, то ли кто-то выбивает половики, то ли ветер треплет парус, то ли кто-то что-то забивает молотом. По мере приближения к дому Этьена звуки усиливались, и вот уже один голос отделился от чаячьего хора, стал более жалобным, более страдальческим. Жиль снова перешёл на бег, ещё не до конца всё осознав, но чувствуя: происходит нехорошее. Влетев в калитку, Жиль резко остановился, и воздух кинжалами вонзился под рёбра. Предчувствие не подвело. Этьен крепко обнимал приваленное к стене дома бревно, привстав на цыпочки, весь сжимался, отчаянно, коротко вскрикивал — и разжимался, мелко подрагивая. Штаны спущены, подол рубахи заткнут за шиворот, в просвете — сплошной синяк. Жиль охнул, отказываясь верить своим глазам, и вот тут-то воздух из-под рёбер рванул в лёгкие, грозя их разорвать. Весло в руках Патриса в очередной раз взметнулось и опустилось с сочным хлопком, и Жиль наконец отмер, подлетел к нему, ухватился за лопасть, отчаянно крича: — Оставь его! Оставь! На мгновение Патрис растерялся, потом резко вырвал весло. Ладони обожгло болью, но Жиль не унимался: — Оставь его! Не смей! Следующим взорвалось болью ухо, всё кувыркнулось, нос неожиданно упёрся в стену, грубая рука с треском рванула вниз штаны, и Жиль добавил к чаячьему хору и свой голос.