Маяк на острове Сен-Анри

Искушение было велико, но Этьен всё же не стал прятаться в хлеву, понимая, что навлечёт на себя ещё большую беду. Если отец с Аленом собирались только расставить сети, их следовало ждать с минуты на минуту. Ветер всё крепчал, небо совсем затянулось комковатыми серыми облаками. Вся эта грозовая мрачность отражалась и на лице Патриса, который нехотя притащил матушке воды и удалился к печке, где и ковырял теперь грязные ногти перочинным ножиком. Этьен боялся на него глядеть, но не отходил ни на шаг от матушки, понимая, что грозе не быть, пока они рядом. А матушка сновала туда-сюда: принесла из погреба морковь, подбросила в огонь дров, поскоблила морковь, очищая от земли, порезала кружочками, положила на сковородку, туда же бросила масло, сняла с гвоздя вязанку лука, бросила в закипающий котелок щепотку трав, разрезала несколько луковиц, бросила их к морковке, быстро помешала всё большой деревянной ложкой, свалила в котелок макрель. Этьен наблюдал за этим волшебством затаив дыхание. Патрис перехватил его полный восхищения взгляд, презрительно фыркнул и чиркнул в воздухе ножиком. Этьен виновато опустил голову. Он знал, что мужчине не положено восхищаться женским трудом, но ничего не мог с собой поделать. Почти готовый суп мирно булькал в котелке, создавая гипнотизирующий круговорот из морковных и масляных кружочков на фоне крупных кусков рыбы и лука, и Этьен даже перестал чувствовать боль в задубевшей от весла заднице. Матушка принялась нарезать вчерашний хлеб, и тут раскрылась дверь. Ален сразу же протопал к котелку, отхлебнул из половника, обжёгся, сплюнул на пол: — Недосолено! А отец неторопливо стащил с себя кепку и засаленную куртку, вымыл в бочке руки, вытер их полотенцем и только после этого шагнул к Этьену. Тот и пискнуть не успел, а отец уже развернул его к себе спиной, стащил штаны и грубо ощупал набухшие на ягодицах корки. Патрис заискивающе улыбнулся. Ален тоже подошёл, заглянул деловито, присвистнул: — На славу! Матушка прилежно солила суп. Отец молчал. — Мало? — спросил Патрис. — Так это из-за матушки! И ещё из-за этого выродка Мартена. Отец нахмурился, и Патрис принялся жаловаться, во всех подробностях рассказывая, как ему помешал сначала сопляк Мартенов, а потом — эта глупая гусыня, которой понадобилось варить суп. — Сними котелок с огня, — сказал отец, дослушав. Руки матушки дрожали, когда она ставила тяжёлый котелок на кованую подставку. Руки отца, когда он снимал со стены узкий ремень — нет. Этьен рванул было прочь из дома, когда отец повёл матушку к кровати, но рука Алена клешнёй вцепилась в плечо. Отец поставил матушку на колени, нагнул, заставив лечь животом на матрас, и рывком задрал юбки. Исподнего на ней не было. Этьен зажмурился за мгновение до того, как ремень хлестнул по рыхлому бледному заду, но звуки никуда не подевались, и воображение безжалостно рисовало картину столь ужасную, что глаза в конце концов пришлось открыть. Наяву всё было до боли обыденно. Отец наклонился над кроватью, одной рукой вцепившись в юбки, а другой размеренно стегая матушку. Лицо его ничего не выражало. Матушка от каждого удара дёргалась, вжималась в матрас и тихонько скулила. Крови не было, только всё темнеющие полосы. — Смотри, смотри, небось женишься на какой-нибудь малахольной, пригодится, — лениво протянул Ален. Этьен только судорожно дёргал кадыком, будто всю эту картину нужно было просто сглотнуть, чтобы не стояла поперёк горла. Наконец отец закончил, напоследок дав матушке пинка, повесил ремень обратно на стену и повернулся к Патрису. Его он бил по-взрослому, кулаками.