Маяк на острове Сен-Анри

Жиль попытался было догнать Николя — куда там! Каждый дюйм тела ныл и сопротивлялся, перед глазами темнело. Окликать брата было нельзя: услышит матушка. Жиль тащился по той же проклятущей бесконечной дороге, по которой только что пришёл. Он отчаянно прихрамывал, подпрыгивал, как какой-нибудь дрозд с перебитой лапкой. Отойдя от дома на достаточное расстояние, осмелился наконец позвать: — Николя! Николя!.. Робкий, дрожащий голос разнесло по лесу. Конечно же, Николя уже успел уйти слишком далеко, он не слышит, иначе обязательно вернулся бы. Перед глазами пульсировали чёрные мушки, будто Жиль случайно посмотрел на солнце. Да только солнца видно не было, небо свинцовое. Чтобы хоть как-то держаться, Жиль думал о флаге. Вспоминал линялую ткань, представлял, как цепляет полотнище к верёвке, как флаг скользит рывками вверх по флагштоку, как гордо реет над островом. Да, непременно надо будет снова его поднять, снова дать ему свободу. Каждое утро поднимать и каждый вечер опускать, как было принято раньше, как до сих пор принято на Большой земле. Мысли плавно перетекли к отцу. Скоро он вернётся, ступит на берег, сгребёт в объятия, большой и весь чёрный от глубоко въевшейся угольной пыли, и будет расспрашивать, как им тут жилось. И про шахту на Большой земле расскажет, сидя у очага и раскуривая трубку, и Жиль будет явственно представлять себе огоньки масляных фонарей в тёмном чреве гор, скрип вагонетки, ползущей по узким рельсам, затхлый запах, тесноту, лязг металла о породу. Как страшно под землёй — и как приятно выйти наружу, окунуться в солнце! А ещё отец спросит у младших, слушались ли они матушку, бабулю и Николя. И тогда Жиль ему честно про всё расскажет — может быть, не сразу, а потом, наедине — и попросит не ругать Николя, потому что он самый лучший брат на свете и очень старается. И Николя, наверное, тоже всё сам расскажет, они с отцом всегда сидят допоздна и шепчутся о чём-то, вызывая у Жиля жуткую ревность. Но в этот раз он не будет ревновать, он теперь понимает… Уже почти добредя до рыбацких хижин, Жиль свернул к скалам. Ноги сами его туда понесли, и лишь напоровшись взглядом на маяк, он опомнился. Не иначе, сам Робер его сюда притащил, заманил, воспользовавшись задумчивостью. Сейчас поймает и зажарит на вертеле. — Нет уж, дудки, — прошептал Жиль и развернулся. На вершине утёса чуть поодаль от нехорошего пляжа виднелись две фигуры. Одна — мощная, широкоплечая, вторая — поменьше и какая-то очень податливая, будто тряпичная. Жиль безмолвно вскрикнул за мгновение до того, как меньшая фигурка полетела вниз, расплескав по ветру тёмные кудри. Мушек перед глазами стало слишком много, и всё остальное исчезло, растворилось в них.