Маяк на острове Сен-Анри

Отец шагнул к столу, ссыпал на него розги и принялся их аккуратно раскладывать. Этьен молча наблюдал, чувствуя, как в груди набухает непонятный ком. Отец ощупывал и осматривал каждую розгу, некоторые браковал и кидал в бочку с помоями, а остальные сортировал. Этьен напряжённо следил за движениями отцовских рук и за пробными взмахами. Наконец все розги оказались уложены в два пучка. В первом — пара дюжин обыкновенных длинных розог, во втором всего с полдюжины, но таких толстых, крепких, что они походили скорее на палки. — Один для тебя, один для матери, которая не умеет воспитывать, — сказал отец. Этьен ахнул и чуть выдохнул. Наверное, толстенные — для матушки, не для него. Какое счастье. Какой ужас. — Выбирай, — сказал отец. Этьен непонимающе глянул на него, и отец протянул ему оба пучка: — Который тебе? Этьен сглотнул. Не может быть, чтобы выбор был. Так не бывает. Он посмотрел на прутья, потом на матушку — и понял. Выбора нет. — Вот эти мне. Язык шаркнул по нёбу, как по раскалённому на солнце песку. Дрожащий палец указал на пучок. Матушка горестно всхлипнула. Отец сурово кивнул. — Поменяй! — выкрикнула вдруг матушка, и отец неспешно положил розги на стол, подошёл, отвесил ей аккуратную оплеуху: — Не вмешивайся в мужские дела. — Я выдержу, — шепнул Этьен не то матушке, не то самому себе. — А ты подержишь, — сказал матушке отец. Матушка всхлипнула, и Этьен вместе с ней. — Нечего разводить сырость, одно море у нас уже есть. Отец выбрал из пучка толстых розог одну, туго вжикнул ею в воздухе, заставив Этьена втянуть голову в плечи, и указал кончиком на ларь. Матушка опустила глаза, села на резную крышку, аккуратно разложив юбки. Этьен шагнул к ней и наклонился вперёд, как когда-то давно, когда только знакомился с розгами. Тогда матушке тоже велено было держать его, и как же он дёргался, как же орал, как же кусал юбку и ноги под ней! Бедная матушка… Этьен опустил голову и грудь на матушкины колени, руками упёрся в ларь. Стоять так было жутко неудобно. Лучше бы просто лечь на ларь или хоть перегнуться через стол, чтобы не удерживать постоянно равновесие. Матушкины руки вцепились в его плечи, держа крепко, отчаянно. Отец с недовольным сопением потянулся и расстегнул ему штаны. Вообще-то Этьену следовало сделать это самостоятельно, но он просто не сообразил, растерялся. Наверное, за это будет добавка. Тяжёлая ладонь отца хлопнула по пояснице: — Прогнись. Этьен послушался, и остатки предыдущих синяков отозвались тягучей тупой болью. Толстый прут вжикнул низко, по-шмелиному, впился в тело, обжёг, как обычная розга, но и пробил до самого нутра тяжестью, как весло. Этьен охнул, затанцевал на месте, согнул колени, вжался в матушкин подол, рванулся, чтобы прикрыть и растереть ушибленное место. Матушка держала крепко. Дыхание едва успело вернуться, а прут вжикнул снова. — Не надо! — взвизгнул Этьен и вильнул, присел, в отчаянной попытке прикрыть зад подставляя под удар спину. Прут мазнул по воздуху, остановился, упал на пол. Отцовская рука перехватила поперёк живота, приподняла, зажала. — Поубегай мне ещё! На ягодицы посыпались крепкие, размашистые, жаркие шлепки. Матушкины руки сместились ниже, сжимали теперь запястья. Этьен барахтался, пытаясь вынырнуть из юбок и глотнуть воздуха. — Только и делаешь, что держишься за мамкины юбки, — приговаривал отец, шлёпая по самому низу ягодиц, — только и делаешь, что отлыниваешь! Думаешь, тебя будут кормить задаром? Думаешь, на кусок хлеба не надо зарабатывать? Отвечать, к счастью, не полагалось, и Этьен только сдавленно вскрикивал. Наконец отец отпустил его, нагнулся и снова подобрал прут. — Стой ровно, а то убью. Этьен прогнул спину, выпрямил ноги, подставляя максимально раскрытый, беззащитный зад. И прут радостно вгрызся в самую чувствительную часть, в распрямлённую складку между ягодицами и ногами. Чтобы не дёрнуться, Этьен впился зубами в матушкину ляжку. — Можешь же, когда хочешь, — удовлетворённо кивнул отец. Он провёл прутом по ягодицам, то ли прицеливаясь, то ли успокаивая, и стегнул уже полегче. Дальше было проще. Этьен прогибался, ловил удар, вскрикивал, прикусывал матушкины юбки, на мгновение поджимал ягодицы и снова тянулся навстречу пруту, как цветок к солнцу, лишь бы не прогневить отца. Он так сосредоточился на этих действиях, что вроде бы и присутствовал на собственной порке, но отстранённо. Боль до сих пор была, тяжёлая, гудящая, как самый большой церковный колокол, но в ней не было той невыносимой новизны, что в первых ударах. Этьен не заметил, как скрипнула дверь, и о возвращении братьев узнал по радостному возгласу Алена: — Какая музыка, вы только послушайте! Оркестр прута и жопы! — Помолчи, если не хочешь встать рядом, — оборвал его отец. Он отбросил прут и грубо поднял Этьена за плечо. — С этого дня ты не будешь шляться по своим дружкам, пока не выполнишь всю работу, понятно? Этьен кивнул. Братья радостно захихикали. — Хорошо тебя матушка держала? Этьен кивнул снова. Отец окинул его задумчивым взглядом. Этьен решил уже, что он продолжит пороть, но отец лишь нагнулся и помог ему натянуть штаны. — Хорошо. А теперь ты её подержи. Матушка поспешно встала, и отец усадил Этьена на её место. Резная крышка ларя вероломно впилась в гудящий, распухший зад.