Маяк на острове Сен-Анри

— Он шевелится! Жиль? Это ведь Жиль? Николя открыл глаза и тут же их снова закрыл. Свет был слишком ярким, слишком пронзительным. Но беспокойство заставило приоткрыть глаза снова — самую малость, чтобы сквозь ресницы видеть размытые пятна. Всё тело не то что болело — оно орало от боли, хотелось заткнуть уши, но руки не слушались. А ещё ужасно хотелось пить. Губ коснулось что-то мокрое, и Николя жадно потянулся к этой влаге. Голоса поплыли, зажурчали бессмысленно, Николя почувствовал, что проваливается в сон. И хорошо. Надо спать, пусть всё пройдёт. Жиль тут, рядом, он не сердится. Но ведь надо за него заступиться! Этот Патрис… Патриса там не было, только папаша Симон, и он… он… Николя всё же поднял руку, отпихнул ото рта тряпку, увидел перед собой бородатое лицо. Папаша Симон! Губы беззвучно зашевелились. Да что же это! Надо найти в себе силы. Жиль. Надо предупредить… — Беги! Не крикнул, каркнул. В груди разлилась тяжесть. Наверное, папаша Симон наступил своим кулачищем. Ну и пусть, лишь бы Жиль убежал. — Что это с ним? Мальчишеский голос. Не Жиль. Не он. Может, Этьен? Господи. — Бредит? Николя почувствовал, как папаша Симон снова подхватывает его, чтобы сбросить со скалы. Это ад. Он в аду. Это его наказание — умирать снова и снова. И Николя умер. Когда он очнулся в следующий раз, рядом была бабуля. Она что-то приговаривала скрипучим голосом, и Николя изо всех сил напрягался, вслушивался, но слова казались бессмысленными. — Бабуля… На лоб легла сухая ладонь. — Бабуля. — Потерпи, милый. Сейчас полегче будет. Вот так, вверх и вперёд. Что-то рвануло ногу, Николя закричал было, но не успел, умер снова. В следующий раз он очнулся в полумраке, и рядом сидел какой-то чужой мальчик. Николя бестолково посмотрел на него, но не успел даже ничего спросить. На этот раз он не умирал, просто уснул. Следующее пробуждение было ужасным. Всё тело ныло, голова гудела похуже, чем в тот раз, когда они с Пьером раздобыли бочонок вина. Николя через силу приоткрыл глаза, увидел чужого мальчика. Взгляд на нём не остановился, скользнул дальше, по серым камням — и по чьей-то мощной спине. Папаша Симон? Николя приподнялся, попытался отползти, бестолково волоча будто бы привязанные к чему-то ноги, вспомнил про мальчика — наверное, надо как-то его предупредить, пусть хоть он сбежит. — Робер, он уползает! — позвал мальчик. Мужчина развернулся, осклабился, поднял руки: не бойся, мол. — Робер, — выдохнул Николя и слабо улыбнулся.