Маяк на острове Сен-Анри

Волны тревожно облизывали берег. Переставший было дождь явно собирался зарядить снова. Гийом еле передвигал ноги от усталости: они с Робером с самого утра бродили по окрестностям, собирая хворост. Робер хватался за голову и бубнил: — Плохо! Плохо! — На погоду болит? — спросил было Гийом, но Робер указал сначала на маяк, потом на небо: — Плохо! Гийом понял, молча кивнул. Хворостом была завалена уже изрядная часть комнатёнки в нижней части маяка, но Робер снова отправился на поиски, и Гийом последовал за ним: не хотелось ни бросать Робера одного, ни самому оставаться в одиночестве. Когда проходили по пятачку пляжа, Гийом зажмурился: вдруг море опять что-нибудь притащило? Робер деловито подлез под ветки можжевельника, и Гийому пришлось открыть глаза. Он путался во всех этих кроличьих ходах и ни за что не нашёл бы дорогу самостоятельно. Выбравшись по ту сторону скал, они пошли по узкой галечной полосе. Камешки жалобно хрустели под сапогами Робера, и Гийому почему-то стало жутко. — Робер, пойдём домой? Великан помотал головой, и ветер подхватил его бороду. — Надо! Чудовище голодное! — Робер, нам уже хватит еды для него, — робко начал Гийом, но Робер снова замотал головой: — Надо много! Они уже почти подошли к тому месту, где полоса гальки прерывалась утёсом и собирались свернуть наверх, к дороге. Вот тут-то Гийом и увидел его. Труп лежал на отмели, явно вымытый морем, выброшенный за ненадобностью. Он широко раскинул руки, и ветер трепал его тёмные кудри. — Жозеф, — прошептал Гийом. Он знал, что это не Жозеф, понимал это, но имя брата всё равно сорвалось с губ. Море будто издевалось. — Рано! Рано! — запричитал Робер, глядя то на труп, то на темнеющий вдалеке силуэт маяка. Гийом молчал, до боли закусив губу. Робер вперевалку подбежал к трупу, поднял его, оттащил подальше от моря, перевернул на спину и уложил ровно. Только теперь Гийом осмелился подойти, посмотрел на утопленника и горестно вздохнул. Не Жозеф. Младше. — Кто это? Робер старательно поправлял одежду на утопленнике, одёргивал рукава, отряхивал налипшие водоросли. Гийом собирался повторить вопрос, но утопленник вдруг отчётливо дёрнул губой, дрогнул ресницами. — Он шевелится! Глаза утопленника беспокойно забегали под прикрытыми веками. — Живой! Живой! — обрадовался Робер. Он кинулся к морю, на ходу вынимая из кармана огромный носовой платок, смочил его, вернулся, хотел было приложить ко рту парнишки, передумал, сунул платок Гийому: — Ты! Гийом аккуратно тронул влажной тканью запёкшиеся губы, испугался, отдёрнул платок: — Ничего, что солёная? Робер покачал головой, отобрал платок и снова прижал его к парнишкиным губам: — Вода! Хорошо! Кажется, мнимый утопленник был с ним согласен. Он тянулся к воде, приоткрывал рот. Но вот тонкая рука с трудом поднялась, попыталась отпихнуть платок. Робер тут же убрал его, дружелюбно осклабился. Парнишка приоткрыл глаза, задышал громко и прерывисто и наконец прохрипел: — Беги! — Что это с ним? Бредит? — спросил Гийом. Робер деловито приподнял парнишкино веко, посмотрел на закатившийся глаз и объявил: — Спит! — И как теперь? — Понесу! Робер легко подхватил парнишку на руки и понёс, как, наверное, нёс и Гийома, когда нашёл его на пляже. — Робер, — позвал Гийом. Ему хотелось знать, сколько таких утопленников Робер нашёл и выходил (или похоронил), но слова не шли. Робер тем временем протащил парнишку по можжевеловому тоннелю, повернувшись спиной, чтобы защитить свою ношу от колючек. Гийом молча шёл следом, моля Всевышнего о милости. Пускай этот парнишка выживет, хоть он и не Жозеф. Может, тоже чей-то старший брат, может, его сейчас ищут и ждут, может, оплакивают… Пускай выживет. Добравшись до маяка, они уложили парнишку на тюфяк. Робер сбегал наверх, отчаянно топоча, разжёг огонь, запустил механизмы, спустился и принялся то ощупывать и осматривать парнишку, то ходить беспокойно взад-вперёд. Гийом испуганно за ним наблюдал. — Надо знахарку! — объявил наконец Робер и ткнул пальцем вверх: — Корми! И выбежал из маяка под дождь. Гийом не успел даже возразить. Время потянулось адски медленно. Парнишка стонал, и Гийом брал его за руку, успокаивал, воображая, что это Жозеф, нашёптывал, как всё будет хорошо, как они вернутся домой, как обрадуются матушка, сестрёнка и даже глупая Клеманс. Время от времени приходилось подкармливать маяк хворостом. Сорок шесть ступенек туда, сорок шесть обратно, парнишка начинал беспокойно метаться, и Гийом спешил, возвращался бегом, чудом не падая, садился на краешек тюфяка, приговаривал: — Я здесь, я рядом. Но рука парнишки слабела, уже не стискивала пальцы в ответ, и Гийом понимал, что вот-вот останется наедине с трупом. Наконец дверь распахнулась, и вошёл Робер. На руках у него была сухонькая старушка. Гийом ойкнул, а Робер ссадил старушку на рогожку возле тюфяка и с довольной улыбкой объявил: — Знахарка!