Маяк на острове Сен-Анри

Знахарка подсказала, как вправить и перевязать искалеченную парнишкину ногу, чем промывать раны, чем поить, а особенно настаивала на том, что с ним нужно разговаривать. — Чем крепче тут будете держать, тем им там будет сложнее его забрать, — скрипела она, показывая пальцем вверх. Робер старательно кивал, соглашаясь, и тормошил Гийома за плечо: — Он будет! Умеет! Чудовище не заберёт! И Гийом тоже кивал, хотя и не знал, сумеет ли победить Роберово чудовище или тех, о ком говорила старая знахарка. Сумеет или нет, а пытаться он точно будет — в память о Жозефе. Он начал сразу же, когда Робер понёс знахарку обратно, и не умолкал ни на мгновение. Перескакивал с темы на тему, рассказывал о своих злоключениях, о семье, о Робере, о том, как красиво горит огонь в маяке, как по ночам в вое ветра слышится грустный голос Жозефа, как хрустят под ногами камни. Парнишка иногда приоткрывал глаза и силился что-то сказать, но язык его не слушался. — Ты отдыхай, отдыхай, — приговаривал Гийом, старательно выпутывая из его кудрей подсохшие клочья водорослей. — Ты обязательно поправишься. Робер сновал туда-сюда: подбрасывал огонь в ненасытную пасть маяка, добывал еду, таскал воду, чтобы поить раненого, делать ему примочки и варить целебные отвары. Иногда он уходил надолго, веля Гийому обязательно кормить чудовище. Теперь огонь не гас никогда: видимо, Робер боялся, что маяк всё же заберёт парнишку. Гийом эти страхи не совсем разделял, но из суеверия подкармливал огонь ветками. Кто знает, вдруг Всевышнему хочется, чтобы маяк горел? А может, огонь отгоняет злых духов, мало ли. И Гийом бегал вверх-вниз, сорок шесть ступенек туда и сорок шесть обратно, и обязательно докладывал своему подопечному: — Маяк горит, всё хорошо. А Робер из своих долгих отлучек возвращался то с явно ворованной одеждой, то с горсткой прогорклых орехов, то с парой листочков какого-нибудь редкого лекарственного растения, а то и вовсе с пустыми руками. И каждый раз деловито ходил проверять, сыто ли чудовище, а потом садился рядом с постелью больного — теперь к тюфяку прибавилось линялое лоскутное одеяло — и азартно рассказывал о своих приключениях. Вот и на этот раз он завёл привычную песню: — Горы! Иду — скользко! Упал! Небо плачет! Синее! Дом. Большой! Злые. Великаны! Много. Маленький. Рыбу взял. Мяу — нету! — Он говорит, — вполголоса переводил Гийом, — шёл по горам, поскользнулся, упал на спину, смотрел, как дождь идёт. Потом пошёл в большой дом, хотел попросить еды, но ему не дали, злые. Потом он пошёл в лес, там много деревьев. Подошёл к маленькому дому, взял там рыбу, но не донёс, кошке скормил. На этом месте парнишка оживился, прошептал: — Кошка. Робер радостно закивал, погладил собственный кулак ладонью, и Гийом отчётливо увидел в этой пантомиме ластящуюся кошку. — У нас много кошек, — сообщил парнишка, старательно цепляясь глазами за лицо Гийома. — Ты кто? — Гийом! — радостно ответил Робер и хлопнул Гийома по плечу. — Друг! На лице парнишки промелькнуло разочарование. Гийом беспомощно оглянулся на Робера, но тот безмятежно помешивал мутный отвар в котелке. — Ты думал, я кто-то другой, — вздохнул Гийом. Когда парнишка спал, Гийом подолгу торчал у окон, глядя то на море, то на скалы, то на пляж. Он часто видел там мальчиков, своих ровесников, тех самых, которых Робер запер в тоннеле. Хорошо, значит, они выбрались. Только теперь стали появляться по одному. Может, поссорились? Сначала ходил только тот, что в кепке и заштопанной куртке, потом — тот, который поменьше ростом, с ярко-красным шейным платком. Первый слонялся, загребая ногами песок и время от времени что-нибудь подбирая, второй больше смотрел в море. — Что это он? — спросил Гийом у Робера. — Брат! — важно откликнулся тот и ткнул пальцем в сторону спящего парнишки. Гийом ахнул, не понимая, как не увидел очевидного. Такие же чёрные кудри, такой же излом бровей, даже штаны из такой же ткани. — Он думал, я — это он… — Гийом припомнил имя, которое расслышал однажды в потоке бессвязного бреда. — Жиль. Робер кивнул, пригладив бороду. — Он его ищет, да? — спросил Гийом. — Просит! У моря! Гийом понимающе кивнул. Если бы он не знал, что Жозеф похоронен, тоже бы ходил просить. — Надо ему сказать! — воскликнул он. Робер возбуждённо подхватил: — Сказать! Сказать! Он кинулся прочь из маяка, радостно топая и приплясывая. Гийом видел в окно, как Робер бежит вниз по крутой тропе, чудом не падая, как машет руками. Его крики до маяка не доносились, но мальчик на пляже явно услышал. Обернулся, замер — и кинулся бежать. Робер неуклюже следовал за ним, по-медвежьи растопырив руки, но наконец безнадёжно отстал, развернулся и побрёл назад. — Испугался! — сообщил он, вернувшись. — Надо, чтобы ты. Гийом кивнул и сказал, обращаясь к парнишке, который вроде бы снова проснулся: — Ты слышишь? Мы видели Жиля, мы ему расскажем, что ты жив, всё будет хорошо! Парнишка почему-то не обрадовался. Наоборот, заёрзал беспокойно, попытался встать, скривился, потревожив больную ногу, и забормотал: — Нельзя! Нельзя! Он же его убьёт! Он всех убьёт! — Робер добрый! — запротестовал Гийом, и парнишка нетерпеливо мотнул головой: — Папаша Симон.