Маяк на острове Сен-Анри

Волны разбегались по берегу мягким кружевом, как тесто на матушкиной сковородке, но не застывали, не превращались в тоненькие румяные крепы, а отступали, чтобы почти сразу же набежать снова. Этьен задумчиво ковырял песок босой ногой. Жиль лёг на спину и закрыл глаза, и Этьену сделалось рядом с ним неловко, будто влез во что-то очень личное. Хотелось чем-то отгородиться, отвернуться, чтобы не лезть под кожу, и Этьен направился было к кромке воды, но Жиль вдруг заговорил: — Я всё время думаю, как он там. Помнишь, как мы ныряли в прошлом году? — Помню, — кивнул Этьен. Погода тогда выдалась просто дивная: солнце, жара, штиль. Они ложились на дно недалеко от берега, открывали глаза и смотрели сквозь воду вверх, на сияющее небо. — Представляешь, если вот так лежать вечность? — сказал Жиль, и Этьен вдруг понял, что мысленно он и лежит сейчас на дне океана рядом с братом. — Наверное… Этьен тоже лёг на песок и тронул Жиля за руку. Тот вцепился в его ладонь, и Этьен не стал даже гадать, его так отчаянно и крепко держат или Николя. — Я пытался молиться за его душу, как велела матушка, — сказал Жиль, — но вместо этого только просил, чтобы он вернулся. Этьен промолчал. А что тут скажешь? — Знаешь, он пытался говорить со мной, — сказал Жиль, и Этьен по тону понял, что речь уже не о Николя. — Кто? — Робер. Этьен резко сел, вытаращил глаза. — Ужас! Когда? Жиль пожал плечами, так и не открывая глаз, и безучастно продолжал: — Я тут ходил, смотрел, вдруг Николя… вдруг море… И Робер кинулся ко мне. Я убежал. — И правильно! — горячо поддержал его Этьен. — Он был такой радостный, — задумчиво сказал Жиль. — Проклятый убийца! Жиль медленно раскрыл глаза, посмотрел на Этьена и прошептал: — Мне кажется, он не убивал. — Да как же, — запротестовал Этьен. — Ты же сам видел! — Мне, наверное, привиделось. Мне вообще каждую ночь снится, как Николя сбрасывают со скал, и это никогда не Робер, это… — Жиль сел, сердито размазал кулаком слёзы и помотал головой, отказываясь продолжать. — Кто? Жиль снова замотал головой и прошептал: — Матушка говорит, Робер не мог. Она говорит, он бы и муху не обидел. Этьен вспыхнул от возмущения: — Это Робер-то не мог! Да он же самый страшный, самый гадкий, самый… — Матушка говорит, он блаженный. Этьен качнул головой. Он всегда безоговорочно верил матушке Мартен, но если она права и в этом, кто тогда убил Николя?