Маяк на острове Сен-Анри

Жиль не позвал Этьена к себе, и Этьен понял. Пришло время отдавать долг безопасного пристанища. Как Этьен не мог пустить Жиля в свои неприятности с отцом и братьями, так и Жиль не хотел вести его к себе и окунать в атмосферу скорби. Этьену нужно было оставаться вне трагедии, чтобы подпитывать Жиля. — Хочешь, проверим, открыт ли тайный ход? — предложил Этьен, но Жиль яростно помотал головой. — Может быть, тогда к Броссару? Возьмём немного сыра или просто посидим в гротах, послушаем сырость… — Не могу, — сказал Жиль. — Я же теперь старший. Надо принести матушке воды, нащепать лучины, а ещё дрова… Слово взвилось и опало, как оборванный ветром воздушный змей. Этьен вспомнил, как Николя возился с дровами незадолго до смерти, и к горлу подступил ком. Бедный Николя! Бедный Жиль, которому теперь быть за старшего. Жиль отвернулся, и Этьен сделал вид, будто не замечает его слёз. Всё ведь исправится, станет как прежде, если немного потерпеть? — Я пойду, — тихим, сдавленным голосом сказал Жиль. — И я. Они молча поднялись по крутому склону, и тишина была тягостной, будто после ссоры. — Ты завтра придёшь? — спросил Этьен у развилки. — А ты? До конца не отдохнувшие мускулы заныли, напоминая, что завтра предстоит тяжёлый день. — Я постараюсь. Жиль побрёл домой, едва поднимая ноги, не пнув ни одного камушка, не сорвав ни одной ветки, будто он и сам умер вместе с Николя. Этьен постоял у развилки, пока понурая фигурка не скрылась за деревьями, и тоже направился домой, но не коротким путём, а кружным, растягивая оставшийся кусочек свободы. Он не сразу обратил внимание на шаги за спиной, а зря. — Ты глянь-ка, да это же сам его величество король белоручек! — насмешливо воскликнул Ален, и Этьен ускорил шаг, отчаянно надеясь, что брат отстанет, если ему не отвечать. — Торопится, — заметил Патрис. — Не хочет знаться с простыми трудягами, — сказал Ален, и в голосе его засквозила угроза. — Надо его проучить. — Определённо. Этьен сорвался на бег, но было поздно. Братья кинулись следом, крепкая рука ухватила за шиворот, рванула вверх. — Пусти! — крикнул Этьен, нелепо перебирая ногами в воздухе. — Жаль, нельзя его поднять за уши, как кролика, — гоготнул Патрис. — Вот была бы потеха! — поддакнул Ален. Этьен почти успел порадоваться, что они не догадались всё-таки поднять его за уши, держа их не пучком, как у зайца, а двумя руками, будто чугунок с картошкой. — А давай его выдерем, — предложил Патрис. — А давай, — весело согласился Ален. — Не надо! — воскликнул Этьен, а его уже поставили на землю. — Отец нам ещё спасибо скажет, — рассуждал Ален, засовывая голову Этьена себе под мышку и придерживая его за руки. Патрис молча стащил с Этьена штаны, облапал за задницу, будто выбирая рыбину пожирнее. — Привяжем его! — решил он наконец, и Ален спросил: — К дереву? — Хорошо бы к позорному столбу, — сказал Патрис, и они с Аленом расхохотались. — Не надо! — взмолился Этьен. — Знаю! — воскликнул Ален. — Привяжем его к старой мачте и поставим на самом краю утёса, пусть стоит и держит её, если не хочет упасть. — Как это? — переспросил туповатый Патрис, и Ален изобразил, подняв руки и сложив их запястье к запястью, будто связанный. Этьен, которого ему пришлось отпустить, подтянул штаны, посмотрел на эту иллюстрацию и живо представил, как стоит на краю утёса и держит кусок мачты из тех, что валяются на берегу возле рыбацких лодок. Патрис задумчиво поцокал, видимо, тоже представляя, и качнул головой: — Не удержит. — Значит, упадёт, — философски заключил Ален и снова сграбастал Этьена за шкирку. — Туда и дорога. Куртка жалобно затрещала под безжалостной рукой, и Этьен рванулся, освободился, побежал, чувствуя, как странно мотыляется ткань на спине. — Стой, гнида! — Стой, сучье отродье! Этьен припустил ещё быстрее. Ноги сами несли по знакомой тропе, руки вовремя перехватывали ветки, грозившие хлестнуть по лицу. — Я тебя привяжу к флагштоку и вздёрну! — крикнул Ален. — Я тебе эту мачту знаешь куда засуну! — вторил ему Патрис. Этьен понятия не имел, куда бежит. В боку закололо, кровь стучала в ушах, но останавливаться было нельзя. И всё же он остановился, почти налетев на страшную преграду, по инерции кувыркнулся вперёд, едва не пропахал носом землю прямо перед здоровенными сапожищами, поднял голову, в ужасе посмотрел на громадного Робера с козой на плечах и пополз прочь на четвереньках, отказываясь верить, что это конец. — Ага, попался! — торжествующе крикнул Патрис. Робер неторопливо снял с плеч козу, поставил её на землю и шагнул к Этьену. Этьен завизжал позорно, закрыл лицо руками, почувствовал, как огромные ручищи стискивают бока. Паника застелила разум. Этьен брыкался и орал, он умолял Робера не есть его вместо козы, он плакал и взывал к Всевышнему. Всё это — за несколько неимоверно долгих мгновений. Робер поднял его головокружительно высоко над землёй, водрузил на развилку толстой сосны и велел: — Сиди! Этьен всхлипнул и вцепился в рыжий ствол, зажмурившись, чтобы не видеть, что затевает безумный убийца. Он слышал какую-то возню и вопли братьев, но заткнуть уши не мог, боялся свалиться. Оставалось только слушать, как они умирают, и ждать своей очереди. — Нельзя! Нельзя! — приговаривал Робер. — Маленький! Нельзя! Этьен наконец осмелился приоткрыть глаза, понимая, что увидит оставшееся от братьев кровавое месиво. Сначала не увидел ничего. Потом вдалеке разглядел Робера. Тот топтался возле флагштока, что-то бормоча. Флагшток у основания как-то потолстел, и когда Робер отступил ненадолго, Этьен увидел привязанных к нему братьев. Неужели Робер решил их зажарить прямо здесь? — Не надо, отпусти их! — крикнул Этьен. Робер обернулся, и Этьен вжал голову в плечи, но всё же попросил: — Не ешь нас. Робер подошёл, грузно топая, подхватил Этьена под мышки, поставил на землю и велел: — Иди! Этьен остался стоять. — Отвяжу! Потом! — сказал Робер и повторил настойчивее: — Иди! Этьен сглотнул. Робер досадливо цыкнул, подхватил мирно дожидавшуюся его козу, снова закинул её на плечи, потом взял Этьена за руку и повёл прочь от флагштока, приговаривая: — Плохие! Злые!