Маяк на острове Сен-Анри

В голове шумело, болела вся кожа, по телу гулял мороз. — Холодно, — прошептал Этьен. Что-то зашуршало, Этьен почувствовал, как его укрывают тяжёлым одеялом и старательно подтыкают уголки. Он с трудом приоткрыл глаза, ища матушку, но увидел только отца. Размытый силуэт, будто сквозь толщу воды. Этьен вяло подумал, что утонул. Оттого и шумит в ушах, оттого и давит грудь. Отцовские руки бережно поправили одеяло, и Этьену вдруг стало спокойно и почти тепло. Отец его любит, заботится, не бросит, всё будет хорошо. — Папа, — с трудом сказал Этьен и попытался выпростать из-под одеяла руку. Не вышло, сил не хватило. Но отец понял, ободряюще сжал его ладонь прямо через одеяло. Сквозь усилившийся шум в ушах Этьен расслышал какие-то голоса и решил, что это матушка и братья. Как хорошо, значит, они тоже дома, никто не умер, всё в порядке, всё хорошо, вот только почему потолок так далеко, почему он круглый, будто это не дом, а колодец какой-то, камни серые, кругом камни, камни… Потолок закружился и упал, но Этьен упал раньше, нащупав ногами бездну и вскрикнув, и руки отца, кажется, ловили его и держали, но всё это было уже далеко и неважно, забытьё победило. Иногда Этьену чудилось, будто он тонет. В рот лилась противная горячая жижа, он отплёвывался, а чьи-то руки держали его и приговаривали: — Пей! Пей! Этьен барахтался и вырывался, узнавал по голосу Робера, орал от ужаса, давился мерзкой жижей, а потом терял силы и сознание. Липкая влага обволокла его раз и навсегда, пропитала кожу и постель, и Этьен уже не мыслил себя без неё, но всё же тёрся лбом о влажное одеяло, пытаясь хоть как-то очиститься. Иногда по телу принималась гулять мокрая тряпка, она стирала липкий пот и дарила прохладу, а потом Этьена поднимали и укладывали на сухое, но пот почти сразу же проступал снова, и деваться от него было решительно некуда. Сны становились всё отчётливее и ярче, и Этьен всё чаще вскидывался с криком, но проснуться до конца не мог, застревал где-то между кошмарами. Иногда он открывал глаза, видел дом и радовался, но всё тут же расползалось на части. Один раз из-под родительской кровати полезли полчища дохлых рыбин и потекла кровь, потом вместо матушки у очага оказалась Жюли, и шея у неё была повёрнута под каким-то совершенно немыслимым углом. А в другой раз прямо из стен на Этьена стали падать вёсла, дюжины и дюжины вёсел. Но чаще всего он оказывался в непонятном каменном мешке и почти сразу же проваливался дальше, в следующий сон. Наконец хоровод кошмаров порвался окончательно. Этьен снова очнулся в этом странном каменном месте, но сознание было совершенно ясным, сомнений не оставалось: это не сон. Этьен обвёл глазами потолок и стены, не решаясь пока шевелиться. Место незнакомое, а значит, надо быть осторожнее. Вдруг это… Осознание придавило Этьена к матрасу, налило свинцом лёгкие. Это маяк. Разумеется, это маяк. Кто-то кашлянул, и Этьен повернул голову. Свинец из лёгких исчез, растёкся по телу горячей дрожью. — Николя! — Этьен прижал ко рту руку и повторил намного тише: — Николя.