Маяк на острове Сен-Анри

Тяжёлые шаги великана Робера затихли, и Патрис наконец осмелился воскликнуть: — Проклятый недоумок! — Всё из-за тебя! — прорычал Ален. — Ты придумал проучить малявку! — А ты хотел привязать его к мачте! Это из-за тебя Всевышний нас наказывает! — всхлипнул Патрис и посмотрел вверх, на хмурое небо. — Всевышний, помилуй нас, прости нам грехи наши и не введи в искушение… Ален тем временем орудовал локтями, пытаясь ослабить верёвку. Робер — тупица, кретин, идиот! — привязал накрепко, руки уже начали неметь. — Патрис, дубина ты, хватит молиться! — воскликнул Ален. — Помогай! — А что я сделаю? — возмутился Патрис. — Попробуй завести руку за спину. — Не выходит. — Встань на цыпочки, дылда ты! Зря, что ли, Всевышний наградил тебя такими лапищами? Патрис поднялся на носки, сводя лопатки вместе, и верёвки немного ослабли, самую малость, но Ален рванулся — и вытащил правую руку. Остальное было делом считаных минут. Отвязавшись от флагштока, братья переглянулись. Стыдливо опустили глаза, молча побрели прочь из леса. На душе у обоих было тяжело, клеймо позора напоминало о себе резким зловонием. Идти в таком виде домой было нельзя, и братья не сговариваясь свернули к хижине башмачника. С тех пор, как тело Жан-Люка нашли у подножия скал, хижина пустовала, можно было помыться, постирать изгаженные вещи и отсидеться. — Я отрежу ему уши и нос, — с удовольствием сказал Патрис, обтираясь мокрой тряпицей. — Скормлю их ему и заставлю просить добавки, а потом… — Заткнись, — оборвал его Ален. Патрис умолк, угрюмо припоминая ручищу, которая так унизительно его шлёпала, и попытался представить, как отрезает один за другим эти толстые пальцы, как пихает их проклятому Роберу в рот. Ален яростно полоскал в ведре свои штаны. — Заночуем здесь? — спросил Патрис, когда по крыше застучали первые крупные капли. Капли почти сразу же превратились в поток, и Ален отозвался: — Посмотрим. Если распогодится, пойдём домой, а нет — пересидим. — Домой? — повторил Патрис. — А отцу что скажем? — А что говорить? Попали под дождь, — пожал плечами Ален. — Помогай стирать. — Мелкий ублюдок уже, наверное, всё ему рассказал, — вздохнул Патрис и поморщился, представляя, что скажет отец, узнав, что они позволили Роберу себя отшлёпать и привязать. Да к тому же обделались! — А кто ему поверит? — фыркнул Ален. — Отец ещё и выдерет за враньё. — Хорошо бы… После пяти полосканий одежда сделалась почти чистой. Ливень к тому времени прошёл, превратившись в уныло накрапывающий дождик, и братья отправились домой. Матушка, увидев их, захлопотала, побежала варить согревающий травяной настой, на ходу вынимая из сундуков сухую одежду, и братья с должным презрением позволили за собой поухаживать, украдкой переглядываясь. Отец сидел за столом и молча потягивал вино. — А Этьен так и не вернулся, — сказала матушка и обеспокоенно выглянула в окно. — Он не совсем дурак, — заметил отец, пригладив бороду. — Пережидает ливень у голодранцев. Если к ужину не придёт, приведу и выдеру, чтоб неповадно было. Братья снова переглянулись. Оба понимали, что Этьена унёс в своё логово Робер. Оба чувствовали, что надо вроде бы что-то сказать, но что тут скажешь? Правду нельзя, а начнёшь врать — отец поймает на несоответствиях и всё равно всё вытрясет. — Вы не видели Этьена? — спросила матушка, будто бы что-то почуяв. — Нет, — хором ответили братья.