(Not) Holy

      На улице слышно гулкие завывания ветра, стук веток об стекло. Тучи сгущаются в невиданном ранее Лизе тёмном сером оттенке – он говорит о крайне плохой погоде сегодня.       Послушница Елизавета неспешной ходьбой продвигается по широким коридорам, рассматривая первые капли воды, отображающиеся на противоположной стороне окна, стекающие вниз. Держит в руках книгу, обняв её обеими ладонями, притянув к туловищу и разглядывает собственное лицо в стекле настолько чётко, насколько ей позволяет быстрый шаг. Видя, как пряди тёмных волос выползли из-под повязки, поправляет, делая собственный внешний вид чуть более опрятным.       Если уж честно, то, насколько бы грешно то не было, Лиза чертовски неохотно собиралась на службу. Совершенно не было желания читать молитву, – в очередной раз, – как и стоять на коленях, сложив руки в одном положении, несколько часов.       Но таковы уж законы – она была вынуждена и насколько бы сильно ей не было лень, – а это, между прочим, смертный грех, Лизонька! – чрезмерная ответственность взяла своё, заставляя Елизавету ускорять шаг на поворотах и, наконец-то, войти в ту самую высокую, красивую, фигурную дверь.       Помещение встречает её ожидаемой тишиной, а алтарь для молитвы стоит под противоположной стеной, прямо напротив входа. Лиза тихонько приближается, аккуратно поджигает около дюжины свечей с помощью рядом стоящего коробка спичек, и, в конце концов, начинает молитву.       – Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся...       Честно? – Лизу заставили. Точнее, Лизу попросили, с настолько большими глазами, голубыми, светлыми и умоляющими, что отказать было прямо таки кощунством. И Лиза согласилась. Терпеть не самое чудесное и далеко не близкое для себя место.       Несколько месяцев назад мама пожелала, чтобы Андрющенко пошла в Женский Монастырь, поскольку она видела свою дочь максимально правильно в данной... роли. Ведь Лизонька такая чистая, такая светлая, такая невинная. Ей так нужно быть богослужительницей, ведь она так заслуживает быть ближе к Богу, к Создателю, получить благословение!       Сама младшая Андрющенко данного мнения не придерживалась. Потому что не настолько предана, насколько необходимо и принято. Не готова она свою жизнь посвятить тому, кого даже никогда не встретит, никогда не увидит, никогда не получит чего-то от него взамен, на свою слепую преданность и покорность перед законами Творца.       Не настолько была посвящена и это то, за что её можно было бы оправданно, в глазах людей, казнить. За что её бы не поняли и, возможно, возненавидели все остальные, мол, как ты смеешь?       Лиза не верит.       Но... разве маме можно о таком сказать?       Особенно когда она смотрит так воодушевлённо, готовая на всё, лишь бы дочь отправилась в монастырь, на обучение, туда, к нему, да поближе. Чтобы дал возможность на светлое будущее, чтобы помог, чтобы обнадёжил.       Мам, нужно было надеяться на его благословение тогда, когда у тебя муж умер на войне, а ты осталась с годовалым ребёнком совсем одна, без гроша, с голой душой и разбитым в дребезги сердцем.       И именно из-за таких мыслей Андрющенко-младшая никогда не сможет стать ближе. Считает, что слишком поздно, что уж лучше она сама всё на себе протянет, нежели надеяться на того, кто просто...       Никогда не спасёт.       Послушницу резко будто окатило холодной водой, на выбритом затылке вздыбились короткие волосы, а после уже обдало жаром каждый сантиметр её худого тела.       Брюнетка распахивает большие зелёные глаза и смотрит на источник такого знакомого и привычного ощущения, чувствуя, как в груди разрастается раздражение, вместе с нервными тиками.       Снова пришла Она. Та, кого храм должен был испепелить как только она ступила на священную землю.       Лиза продолжает молиться, смотря прямо в карие глаза напротив, что наблюдали с некой усмешкой, усевшись прямо перед глазами послушницы и она элегантно покачивала ногой в чёрном сапоге на платформе. Смотрела с раздражающей сознание хитринкой, пока на губах показательно блестела улыбка, как бы говоря, ха, смотри, а ничего мне не будет. Я могла уже давным-давно лежать горсткой пепла возле твоих ног, но я всё равно показываюсь тебе на глаза, чтобы побесить.       Почему церковь вообще не шлёт её обратно в ад? У них какие-то новые правила?       – Даже не поздороваешься, м? – блондинка тянет насмешливо, встаёт со своего места и плавно потягивается, выгнув спину. У брюнетки кроме сведённых бровей ещё и начинают пунцоветь скулы. Кире любопытно. Любопытно наблюдать за тем, как дитя божье не может скрыть свою реакцию на её действия, несмотря на то что знает, кто перед ней стоит. Не человек, нет, далеко не он.       Лизе нравится, как демон выгибается, даже если она этого не признает никогда и ни за что. Даже на пороге смерти.       Когда Кира подходит ближе, на Андрющенко начинает накатывать паника, даже если это не первый раз, когда демон приходит во время её молитвы. Даже поразительно, что ей нравится это место для встреч. То, где ты, по-идее, ближе всего к Богу.       Правда, встречи не особо-то и согласованные с обоих сторон, но Кире как-то плевать.       Она же знает, что Лиза каждый раз предчувствует её приход. И всё равно приходит, садится и читает. Дожидается её.       – И снова ты... – Лизу всё же вынуждают прерваться, когда блондинка присаживается на корточки, прямо рядом с ней, вытягивая из её ладошек книжку. Была бы воля Киры – сожгла бы к чертям, да отправила вариться в кислоту, но не позволяют это сделать каре-зелёные глаза напротив. В прошлый раз, когда рукопись почти загорелась, у Лизы получилось влепить демонице этой же книгой по дурной голове.       – Я тоже очень рада тебя видеть, кисуль, – кареглазая, с нотками красного в радужке, растягивает губы в ухмылке, пока клыкастая особа показательно морщится данному обращению. У неё всегда разное выражение лица – но каждое из них Кира впитывает в себя, как губка, запоминает. Особенно сильно ей нравится, когда физиономия монашки выражает всю степень отчаянья от ненавистного прозвища и как мило периодически дёргается её нос от запаха дыма и табака, всегда исходящего от блондинки.       Это поразительно даже для неё самой, но Кира узнала значение слова «мило», после того как Лиза впервые переступила порог храма. Даже сдержаться от усмешки было тяжело, когда она наблюдала за снующей туда-сюда послушницей в её самые первые дни.       – Опять ты говоришь такие отвратные клички, ещё и в таком месте. И вообще. Как ты смеешь тут появляться? – Лиза сдвигает брови, укладывая руки на груди, смотрит волчьим взглядом, отчего Киру пробирает и она не может сдержать восхищения с шальной улыбкой. Эмоции постоянно каменной Лизы – как мёд на её самолюбие. Как будто ты получаешь трофей, никому до этого не принадлежащий. Он плывёт тебе в руки, готовый отдаться сразу же. Но таких, как Лиза, сразу не берут.       А эмоции у Андрющенко такие, порою, яркие бывают – тяжело не заметить, да Кира всегда внимательно разглядывает, в отличие от остальных. Слепых. Глупых. Невнимательных.       Демон подмечает, что брюнетка всё ещё стоит на коленях, вскидывает аккуратный нос и как слегка приподнялась её грудь, одетая в тёмное платье, с помощью сложенных на груди тонких рук. Как длинные пальцы начинают по-очереди стучать по предплечьям, похоже, не собираясь менять положение в ближайшее время.       Глаза у блондинки всегда до раздражения изучающие, не имеющие никакого стыда, рассматривают грудную клетку и все участки тела, до которых могут дотянуться сейчас, буквально опоясывая чужим чрезмерным вниманием. Это неловко до непривычного раздражения, которое заставляет опустить взгляд в пол. Это чувствуется так, будто по Андрющенко скользят чужие невидимые руки. Лиза смущена. Лизе, откровенно признаться, страшно, хотя Кира никогда не делала ей больно. На удивление.       Больно – нет.       А приятно?       У Елизаветы расширяются глаза от собственных непристойных мыслей и она теряется, пока алеют её щёки, рассказывающие всё Кире чуть-ли не дословно. И то, о чём думала, и то, как корит себя за это.       Валят Лизу на пол спиной достаточно ожидаемо, но при том резко. А после нависают над ней же, придавливая одной рукой к полу за плечо, пока правое колено Киры протискивается меж сложенных до этого бёдер. Демон сверху, буквально почти лежит на хрупком теле, из-за чего создаётся тень, а у блондинки отливают алым глаза.       Она наклоняется к лицу Андрющенко почти вплотную, оставляя несколько миллиметров между губами и облизывает собственные, задевая горячим касанием чужие, тёплые и тонкие. Разрезанный язык ведёт медленно, будто хочет насладиться мгновенно задержавшей дыхание послушницей, не способной отвести от суккуба взгляд.       Срывается первой Лиза, и приподнимает голову, скользя ладонями сначала по чужой шее, тянет пальцами по острой челюсти, а после уже хватается за выбритый затылок, который сейчас был прикрыт распущенными волосами. Необычно. Брюнетка перебирает жёсткие пряди, силясь запомнить ощущения.       Кира отвечает грубо, всё также держит за плечо, пока снимает с головы послушницы головной убор и зарывается пальцами той в короткие чёрные волосы. Проводит языком по нижней губе, раскрывая, а после врывается в чужой тёплый рот, облизывает зубы и нёбо, дважды стучит кончиками по острым клыкам, сминая губы и прикусывая, оттягивает, отрывается резко, оставляя на губах Андрющенко мокрые следы.       Запыхавшаяся от недостатка воздуха Лиза, с алым лицом смотрит в карие глаза напротив, не смеет отвести взгляд. Руки держит всё там же, иногда спускается к задней части шеи блондинки, надавливая короткими ногтями, проходится по едва заметной там линии позвоночника.       Кира оттягивает ворот чужой формы и припадает к новому, открытому участку красивого тела. Сначала мокро целует, потом кусает и зализывает до того момента как не пошла кровь. Остаются алые пятна на белоснежной коже, будто что-то лишнее, но оттого не менее правильное. Руки, наконец-то, опускаются ниже и Кира гладит ими по всему худому туловищу, спускается с плеч на грудь, слабо сжимая буквально на секунду, гладит костяшками.       Андрющенко протяжно стонет, а демон окончательно оставляет там ладони, пока выводит двумя кончиками языка одновременно узоры на ключице. Татуированные пальцы надавливают, ищут сосок сквозь тёмную ткань, а после сжимают меж фалангами, оттягивают, пока не слышат тихое мычание от послушницы. Из-за монашеской формы касания демона сглаживаются, и доставляют не настолько яркие чувства, как было бы напрямую. Они дразнящие, – чувствует Лиза, – до скрежета зубов.       Кира начинает дышать чуть чаще, сама особо не сдерживаясь, но вслушиваясь в тихие, сладкие вздохи над головой. Которые Лиза, к большому раздражению блондинки, пытается задушить – отрывает от чужого затылка ладонь и прижимает к своему рту, ловя недовольный рубиновый взгляд. Вдруг кто-то пройдёт за дверью? Демон проводит коленом вверх-вниз, надавливая на чувствительную, пульсирующую точку, из-за чего Лиза вздыхает ещё громче. Брюнетка немного сгибает ноги и уже сама трётся, чтобы было ближе, сильнее. Хочет бёдра сжать, оставить чужое острое колено между, но знает что Кира не любит, когда монашка так делает.       Поэтому Лиза тянет её за ворот красной рубашки, расстёгнутой до уровня декольте и сама целует, тонет в приятных ощущениях, чувствует, как Кира удовлетворённо хмыкнула данному действию. Обвивает крепкую шею руками уже полностью и чужие когтистые ладони всё же снова сползают вниз, дотрагиваясь плоского живота, боков и (наконец-то) тянутся к бледным ногам, нащупывая края формы, чтобы задрать её. Платина волос спадает Лизе на лицо, щекочет скулы, но ей даже нравится. У Киры пряди торчат во все стороны из-за прикосновений её рук, и данный вид демона только то и делает, что удовлетворяет самовольности Андрющенко.       Наверное, именно поэтому Лиза никогда не сможет воплотить мамины надежды, цели в реальность. Потому что она готова отдаться греху, если грех – это олицетворение чего-то такого. Если за удовольствие её можно сжечь, словно ведьму, либо посадить на кол, а за собственную похоть её отправят в ад – она готова всецело. Сам демон, из его глубин, сейчас нависает над ней и оставляет мокрые поцелуи по подбородку, так чего ещё бояться? Она буквально в руках суккуба и не чувствует ничего, кроме пламенного тугого комка внизу живота. И таких же пламенных рук, обжигающих внутреннюю часть худого бедра.       Кира отодвигает намокшее бельё, проводит по половым губам пальцами, дразнит, касается кончиками вдоль, но не входит дальше, кружит около входа, порой надавливает на клитор. Андрющенко недовольно хнычет, немного сдвигает брови к переносице и закусывает нижнюю губу, готовая прибить, если блондинка не поторопится.       Кира входит неожиданно-резко, – у Андрющенко округляются глаза, – средним и безымянным, полностью, до костяшек и начинает двигаться. Это не больно, потому что смазки много, настолько, что становится до пламенного стыдно. Ноги послушницы неосознанно разъезжаются шире и она протяжно стонет, громче чем до этого, готова разреветься от переполняющих тело приятных ощущений. Судя по скопившейся влаге в уголках каре-зелёных глаз – это не просто предположения. Жар сдавливает грудную клетку, а дыхание такое, будто она только что пробежала марафон. Руки прижимаются к собственному рту, а глаза прикрываются, хочется полностью сконцентрироваться на касаниях демона и её этих грёбанных пальцах.       Блондинка двигается сильно, входя и выходя чуть-ли не полностью, то увеличивая, то уменьшая собственный темп когда видит, что девушка сейчас кончит. Наблюдает как хмурится монашка под ней, после подобного рода действий, но на то, чтобы пожаловаться, времени у неё не хватает, а рот занят воспроизведением ласковых звуков. На остром лице появляется оскал, который невозможно сдержать никакими усилиями. Кира проводит большим пальцем по набухшему от возбуждения клитору, трёт круговыми движениями, иногда слегка давит, слыша, как Лиза в такие моменты задерживает дыхание.       Спустя минуту таких манипуляций Андрющенко уже сама насаживается, мямлит что-то о том, что скоро кончит. Голоса не хватает из-за сбитого дыхания. Двигает бёдрами вверх-вниз и прикрывает рукой глаза. Кира чувствует, как вокруг длинных пальцев сжимаются мышцы и она двигается ещё немного в быстрых фрикциях, пока брюнетка громко и прерывисто не тянет её имя. Лиза выгибается в это время, как кошка, касаясь холодного пола только головой и бёдрами. Затылок обжигает холод каменной кладки и Лиза вздрагивает от подобного контраста температур.       Эго демона удовлетворено, так что Кира усмехается. Вытаскивает пальцы и облизывает, смотря прямо в зелёные глаза, обхватывает свой средний двумя языками по-кругу и скользит ими вверх. Лиза зарывается лицом в повязку, откинутую в бок ещё в самом начале, не в силах смотреть на такое зрелище. Кира посмеивается.       – Жду плату в следующий раз, кисуль, – блондинка поднимается на ноги, ещё секунд десять деланно осматривает проделанную работу и довольно улыбается, ставит руку на бок и видит откровенно ахуевший лизин взгляд.       – Э-э... Плату?.. Какую? – Андрющенко тушуется, внезапно-резко сдвигает бёдра вместе из-за чего послышался влажный шлепок, а после недовольные высказывания Киры о том, какой шикарный, однако, был вид. Лиза отводит взгляд и хмурится. Плата? Они никогда не говорили об этом.        «Вы в целом редко на серьёзные темы разговариваете, Лиза, если не забыла, а занимаетесь вещами сле-е-егка поинтереснее», – послушница смущается от собственного внутреннего голоса. Докатилась.       – Конечно, плата. А что, ты думала тебе одной удовольствие доставлять надо? – Кира делает серьёзный тон, приподнимает бровь со шрамом по-крупнее и складывает руки на груди. Но после усмехается, видно, издевается над ней, но, почему-то Лизе кажется, что в следующий раз она действительно будет отдавать должное суккубу. – До встречи, кисуль, – Кира машет рукой и игриво подмигивает, а после исчезает, будто её тут никогда и не было.       У Лизы до сих пор не спал румянец, она полуголая лежит на холодном полу молитвенной, рядом с алтарём, а где-то на ступеньках безучастно находится Библия. Но почему-то Лиза не чувствует жгучего стыда и желания покаяться, выпить святой воды или прочитать молитву в извинениях за содеянное.       Не чувствует себя грешной.