Шкетыш

      Последние дни августа шли отвратительно долго и медленно. Совсем скоро старшие разъедутся по общежитиям, а младшие разойдутся по школам.       Но пока что дни тянулись совсем тоскливо. Торчать месяцами в четырех стенах здания и на небольшой территории с одинокой песочницей и курилкой было невыносимо.       По бумагам мероприятий было выше крыши: веселые старты, стенгазеты, конкурсы. По факту из досуга у старших была затрепанная колода карт и собрания в курилке. Подросткам не нужны были ни конкурсы, ни эстафеты. Им нужна была жизнь, та, которая была за забором.       Выходить было можно всем с разрешения главного воспитателя, всем, кроме штрафников, а штрафникам были отчего-то сразу всем отделением.       На кровате бессмысленно лежал Ваня. Он бестолково смотрел в потолок. Юлия Геннадьевна выжрала из него последние силы. Отчего-то ему попадало всегда сильнее, чем кому-либо. Даже не попадало, а давили.       За ту злосчастную драку отобрали последнее: телевизор по вечерам. Наказание правда, распространялось на смены, когда выходили на работу Юлия Геннадьевна и старший воспитатель. Послабления давал только Олег Владимирович, тайком пуская в вечерний круг перед экраном.       Время проводить стало совсем тоскливо. Теперь даже в карты толком не поиграешь — тут же отберут, не станут глаза закрывать. Ваня в основном лежал, изредка перемещаясь из стороны в сторону по комнате. Казалось, что в этих последних августовских днях не было никакого смысла. Совсем скоро он переберется в общежитие и больше не будет рядом знакомых лиц. Его кровать опустеет, туго затянется зелёным покрывалом и станет не больше чем ещё одной одинокой койкой.       В здании есть свои звуки, такие, какие нельзя услышать где-то ещё. Это скрип полов, тихий вой сквозняков и скрежет тонких берёзовых ветвей о стекло третьего этажа. Но совсем затихли разговоры и хохот, точно каждый тихо переживал свою беду.       Никита младший сидел тихо. Он испуганно молчал, боясь, что хоть одно лишнее слово и его накажут. Мелкий, коротко остриженный к осени, мальчик выглядел совсем жалко в старшем отделении.       Особенно пугает воцарившая тишина. Никогда коридоры так не затихали. Молчащие дети не шептались и не бегали, даже полы лишний раз не скрипели, кажется. И так уже несколько невыносимо долгих дней. Дней, за которые легко можно было бы сойти с ума.       Хочется зажать уши ладонями и закричать, но Никитка слишком боится воспитателей, даже больше, чем тишины и крашеных стен.       По дверному косяку звонко барабанит Антонов. Его хмурые серые глаза смотрели нехорошим взглядом, точно налитые тьмой. Он злится и злится невыносимо сильно. И тоже молчал, как и все остальные. Заскрипела решетка кровати, и заклацали кнопки на телефоне.       — 23:00.Выходим- Никита старший набирает сообщение быстро, без труда, тут же стирает, увидев, что Ваня одобрительно кивнул.       — Молчим. По команде выйдем. Никита снова стирает сообщение. Лучше печатать на телефоне для каждого, чем на бумаге для всех. Бумагу найдут, план сорвётся. Даже если нет толком никакого плана, нужно быть аккуратными и предельно точными.       — Глупость. — отчеканивает на своем телефоне Ваня.       — Месть       Ваня только отмахивается. Столько историй произошло за годы проведенные здесь. И невозможно вообразить, что это его последние дни здесь. Ему уже семнадцать лет, так быстро и одновременно невыносимо долго прошли года в здании, который в жизни язык не повернется назвать домом. Дом это люди, а не здание с осыпающейся с потолка побелкой, тесной столовой и комнатами со скрипучими кроватям. Все уходят и он уйдет, и Ирина уйдет, и Никита. А кто-то займет его место, место каждого кто-то займет. И от этих мыслей становилось невыносимо больно.       Если бы можно было разобраться в себе и своих мыслях, он бы непременно решил, хочется ли убежать отсюда как можно быстрее или лучше остаться. А хотелось и того и другого.       Близилась последняя ночь на тридцать первое августа, ее должны запомнить все эти твари, которые из года в год пинали морально и почти раздавили. И они ее запомнят, какой бы глупой идеей не считал бы это Ваня. Главное, не подставлять тех, кто будет жить здесь дальше.