Глава 9: Призраки из прошлого.
22 января 2023 г., 12:23
Настоящее время
Сара резко села на кровати, чувствуя, как дорожки от слёз обжигали щёки. В носу всё щипало, а в горле стоял ком, который не удавалось сглотнуть. В доме царила мёртвая тишина, прерываемая нервными всхлипами. Она обернулась. Мягкая подушка с розовой наволочкой была покрыта мокрыми пятнами. Она вытерла со щёк следы очередного кошмара и потянулась за стаканом с водой, который стоял, бережно приготовленный к очередным бессонным ночам. «Ну вот и началось… Они опять снятся ей. Всё повторяется». Мозг начинает прокручивать всю их встречу с самого начала — с того момента, как она пошла в это чёртово казино устраиваться на эту чёртову работу. Сара замотала головой в стороны, с силой впивая пальцы в пододеяльник, который сполз к ногам. Она бы заметила это, ведь обычно у неё чуткий сон. Но только не тогда, когда они начинают ей сниться. Она проваливалась в свой очередной кошмар и ничто не могло оттуда выдворить. Словно тело оставалось здесь, а душа — улетала. Туда, далеко за море, где когда-то многое оставила Сара… На глазах снова навернулись слёзы. О’Нил с силой начала тереть веки, обрамлённые пушистыми ресницами, которые давно не красила — знала, что все равно тушь размажется от слёз. С каждым разом она нещадно тёрла всё сильнее, до тех пор, пока не почувствовала острое жжение. Сара прекратила изощрение над собой и завела руки в волосы. Медленно раскачиваясь из стороны в сторону, она подтянула колени к груди. Штаны в клетку чуть задрались, оголяя кожу на икрах. Прохладный воздух коснулся горячих ног, но Сара не почувствовала дуновение остывшего воздуха в комнате. Отопления не было, что заставляло кожу покрываться мурашками, но О’Нил было всё равно. Её глаза смотрели в одну точку, пока тело продолжало раскачиваться. Она не видела ничего перед собой. Перед глазами всё ещё стояли картинки из сна, будто они не собирались её отпускать. Сара убеждалась в этом всё больше и больше, ведь они словно преследовали её. Где бы она не была, в какое бы место не пришла — призраки из прошлого всё время нагоняли. Она видела знакомые очертания тел в витринах магазинов с дорогой одеждой. Чувствовала знакомые ароматы, когда приходила в магазин с парфюмерией. Но когда начинала описывать консультанту запах — он давал не тот. Ведь кроме самой Сары больше никто не чувствовал аромата, с которым так многое связывало О’Нил. И девушка мило улыбалась консультанту, что стояла с надеждой о том, что смогла подобрать нужный аромат и выполнила свои обязанности. Затем Сара говорила, что это именно то, что она искала и покупала его. Но когда О’Нил приходила домой и открывала крышку купленных духов, она понимала — это не то. Это не тот аромат, что когда-то будоражил юную душу. Это всё не то. Словно её выдернули из волшебного сна, в котором она жила до определённого момента, и поместили сюда, в эту серую реальность. Её будто вывели из комы, в которой жизнь была другой. И Сара ненавидела тех врачей, которые сделали это. Она в целом много кого ненавидела, но больше всего — себя. В душе поселилась тьма, игнорировать которую становилось всё труднее и труднее: она изъедала душу медленно, но оттого Сара угасала со жгучей болью под рёбрами, которую эта тьма доставляла. Сара бросала стеклянный бутылёк шаровидной формы в стену, где были пятна и разрезанные обои от других парфюмированных изделий, и тот разбивался, со звоном разлетаясь в стороны. Маленькие осколки отлетали от поверхностей, точно мячик отлетает от пола. «Всё не то. Словно изменилась жизнь, — думала Сара. — А может изменилась я сама?». Она сразу касалась коротких волос, перекрашенных из родного цвета. Начинала плакать, не отпуская кончики, которые едва доставали до подбородка. Сара делала это каждый раз, изо дня в день, повторяя циклично один и тот же сценарий. Утро, магазин, витрина, духи, дом, осколки, волосы и плач, переходящий в рыдания. Пока Сара обессиленно не засыпала на полу с осколками, боязливо закручиваясь в эмбрион. Её никто не заберёт с холодного пола с разводами. Никто не укутает в одеяло, не даст воды и не уберёт осколки — они так и останутся лежать, и Сара будет разглядывать их. Острые стеклянные кусочки отражают в своих гранях всё — и в тоже время вы ничего не увидите в них. Они рассыпаны мелкой крошкой по пространству всей комнаты, но Саре тогда казалось, что вся большая комната сжималась в один осколок, становясь ничтожно мелкой. Сара подходила к знакомым и членам банды на улице, спрашивая, походя на безумную: «Как у Драконов дела?». Но те удивлённо на неё смотрели, некоторые крутили у виска и предлагали вызвать полицию. Тогда Сара в ужасе делала широкий шаг назад и смотрела обезумевшими глазами. Неужели они их не помнят? А потом понимала, что это незнакомые совершенно ей люди… Это просто люди, которые спешили по своим делам. Шли дальше: кто держась за руки, кто в одиночку. Они шагали по тротуару, живя и дыша одним воздухом с Сарой, но та понимала, что это не так. Они живут, идя с прогрессом вперёд, когда О’Нил стояла, смотря на них и надеясь, что хоть кто-нибудь подскажет дорогу назад, к ним. Люди огромным потоком плыли по течению, держа крепкий строй, пока Сара пыталась плыть против течения в своей маленькой лодке, где доски уже сгнили и разваливались. Ведь ей нужно туда, в обратную сторону, в прошлое. Но её не пропускали, и Сара захлёбывалась на месте, чувствуя, как лёгкие жгло от солёной воды. А затем — темнота… Сара распахнула глаза. Она всё также сидела на кровати, пододвинув колени к груди и зарыв руки в волосы. Почувствовав неприятное ощущение в районе макушки, она вытащила пальцы из волос и заметила несколько прядей, которые О’Нил вырвала. Сара с ужасом их рассматривала, словно не веря, что это её волосы, которые она вырвала, пусть и неосознанно. Или осознано? Она терялась, уже не понимая, где грань реальности, а где её отсутствие. Сделав ещё несколько глотков, Сара заметила, как сильно трясутся руки. Стакан с трудом начал удерживаться, скользя по влажным холодным стенкам. И в следующую секунду он упал из рук на постель, а после — на пол. Стакан тихо стукнул и разбился, покрутившись по инерции. Постель стала влажной от воды, которую она не успела допить. Пятно растеклось в причудливую форму на хлопковой ткани. Можно было рассмотреть в этом водном знаке небольшую фигуру или событие, которое предвещается, но Сара этого не замечала. Она смотрела на осколки, думая о том, что всё из её рук разбивается, едва успев коснуться земли. За окном шумели машины, проезжая по трассе. Но в миг всё стало тихо, словно пробил комендантский час и все спрятались по своим домам. Не было слышно ни звука. Казалось, что город остановился в это мгновение. Будто кто-то накрыл весь мир стеклянным куполом, и теперь рассматривает, как розу из сказки про Белль: как эта самая роза медленно погибает от времени, отпуская свои последние бархатные лепестки цвета растущего под водной гладью коралла. Сара медленно повернула голову к окну. Она никогда не завешивала его, ведь стала бояться темноты. Потому что темнота — эта слишком широкое поле для воображения её прошлого… Однажды ночью ей показалось, что кто-то мягко сжал руку, шепча на ухо. Родной голос ударил по ней, приковав к кровати. Сара чувствовала горячее дыхание, что обжигало кожу. Когда же словно паралич с неё спал, О’Нил с такой силой нажала выключатель, что рамка от него отлетела. В комнате, конечно, никого не оказалось. С тех пор Сара никогда не трогала синие шторы, которые висели по краям от огромного окна в пол. Благодаря им в комнату проникал свет с улицы — это хоть как-то стабилизировало учащённый пульс. А когда О’Нил рассматривала звёзды на небе — точно россыпь драгоценных камней — то могла сконцентрироваться на чём-то другом, нежели её страхи из прошлого. Это стало помогать быстрее заснуть. Маленькие дети часто боятся ночью спать без света, ведь им кажется, что в шкафу или под их деревянной кроваткой с нарисованной принцессой или машинкой спрятался монстр. Они кричат, зовя тем самым родителей, и делятся переживаниями с ними. Те гладят по голове, целуют в макушку, утверждая, что там никого нет и им нечего бояться. Вот только Саре некого было звать в пустой квартире, погружённой на морское дно, где было настолько темно, что ты не знаешь, какое страшное чудовище может проплыть мимо тебя. И поэтому никто не может сказать, что не стоит бояться монстра под кроватью — её прошлого. За окном нависли тяжелые тучи, окутывая город в серую дымку. Ветер кружил, образуя метель. Снег заметал дороги и тротуары, словно мешая людям выбираться из своих домов и в целом из этого города. Сара склонила голову, заставляя себя силой отвлечься, глядя в окно. Фонари тускло светили, отбрасывая блеск на сугробы. Вдали горели огни города, являясь неким маяком для Сары, которая, глядя на это оранжевое свечение, понимала, что она не одна в этом городе. Ведь с каждым годом одиночество становилось всё невыносимей. Люди могут неделю не пить, две недели не есть, много лет обходиться без крыши над головой — но одиночества не вынести. Оно отравляет сильнее серы или мышьяка; заставляет задуматься над собственной никчёмностью; понять, что ты никто, ведь сотни людей проходят мимо, тысячи живут рядом, но ты всё равно один, тихо растворяешься в сером квартале. Неожиданно О’Нил почувствовала острую боль, исходящую от солнечного сплетения и проходя насквозь, словно кинжал, разливаясь жгучим ядом по спине. Грудь с силой сдавило, мешая делать полноценные вдохи, и она была вынуждена лечь. Но, несмотря на привычные скрутки в груди, мешающие дышать, Сара не отрывала взгляда от окна. Казалось, если она отвернётся от мирного вида ночного города, то произойдёт что-то непоправимое. И хотя оно уже произошло в жизни — Сара остерегалась, что подобное повторится. Она понимала, что агонии пройдут нескоро, но так она может отвлекаться на белый снег, что покрывал всё вокруг, словно желая привлечь внимание к себе. А так ей придётся находиться одной с болями, пока они не утихнут. И хотя Сара привыкла жить со страданиями, конкретно эти доставляли огромные неудобства, главная из которых заключалась в том, что она не могла нормально дышать. О’Нил вытащила подушку из-под головы и кинула её на пол. Затем легла на холодную простынь, зажмурив от стягивающей боли глаза, и попыталась посчитать до десяти, чтобы как можно скорее заснуть.***
Люди склоны верить в приметы, колдовство, чудо и много-много чего ещё. В детстве мы часто пишем письма Дедушке Морозу, в надежде, что он прочитает и принесёт нам подарок, о котором мы грезим. В юношестве девушки любят гадать, дабы узнать о своём будущем муже информацию. А если ещё в это время сердце юной красавицы будет отдано какому-нибудь парню, то она с уверенностью станет искать в знаках, данных судьбой или духами, черты этого возлюбленного. Взрослые люди тоже верят в чудеса и силы загробного мира. Они пытаются узнать свою судьбу, узнать, стоит ли поменять работу. Как им сделать успешную карьеру или заработать крупную сумму, чтобы осуществить давнюю мечту. Кто-то обращается за помощью к гадалкам, кто-то к Вселенной, кто-то к вере. Но Саре никто из них помочь не мог. Поэтому она в лежала в тишине, прерываемой собственным дыханием, и смотрела в окно. Но даже в самой кромешной тьме иногда может вспыхивать надежда. Искорка, которая бередила душу, заставляя верить в то, что огонь заполыхает. Эта надежда каждый раз рушилась, когда она понимала, что ни гадалка, ни Вселенная, ни кто-либо другой ей не помог. Но сейчас Сара захотела попросить помощи не у чего-то сверхъестественного или того, что никто не видел, а у вещи. Самой обыкновенной, которую видел каждый — у снега. Она наблюдала за ним из окна и тихо желала, но её мольба пронеслась громче любого крика. «Если мне нужно вернуться, если нужно поехать туда — дай знак», — и, стерев горячую слезу, которая обожгла вновь холодную щёку, продолжила: «Пусть пойдёт снег…». Глаза прикрылись. Она надеялась. Она желала. Она верила. Пусть она сейчас раскроет уставшие, померкшие от пустых ожиданий глаза, и искра надежды в них вспыхнет, напоминая, что даже потухшее пламя можно разжечь. И когда она раскроет свою душу — глаза — она увидит снегопад. Ресницы дрогнули, и Сара медленно разлепила до конца опухшие веки. На улице неспешно кружилась вьюга, аккуратно разнося маленькими пачками снег, покрывая лавочки и качели. Фонари неярко светили, изредка мигая. Мир словно замер, ожидая вместе с девушкой чуда. Тучи медленно проплывали, откидывая небольшую тень. Луна спряталась за их пушистым щитом, выглядывая в просветах между. Глаза начали слезиться. «Нет, так не может быть. Сейчас, сейчас пойдёт…». Секунды складывались в минуты, по крупинке капая в песочных часах. Минуты складывались между собой, и вот прошло пять, а затем и десять минут. Погода оставалась неизменной. Железные столбы с лампочкой отбрасывали свет, а сооружения на детских площадках заметались снегом. Боль начала отступать, и как это обычно бывает — на Сару напала ужасная усталость, разливаясь тягучим мёдом. Глаза слипались, О’Нил в последний раз с надеждой посмотрела в окно. — Сейчас… пожалуйста — тихо шептали сухие губы. В носу защипало и Сара заплакала. Не так, как она плакала после кошмара. А тихо, как плачет человек, который потерял всякую надежду на спасение, начиная тонуть в собственном горе. Больше веки она не открыла. Когда жгучие слёзы прошли, Сара мирно задышала и провалилась в темноту, которая была для неё лучше снов и кошмаров.***
Город вместе с Сарой тихо заснул, погружаясь в глубокую ночь. Звёзды сияли на небе, невидимые для людей, что предаются мечтаниям, глядя на небо. Но они здесь! Просто скрыты под грудой грозных туч, из которых валил снег. Белые хлопья падали, разбиваясь о землю, одна за одной. Скоро город окутал белый свет. Температура на термометрах значительно подросла. Дороги стали менее способные для передвижения гулких машин. Тротуары и вовсе не были видны под слоем снега, который не переставал идти, словно отправляя на подмогу своим братьям других. Кто-то не успел убрать бельё с верёвок, и утром будет вынужден отдирать вещи от мороза. Кто-то не успел прогреть машину, и завтра не сможет её завести. А кто-то не успел вовремя услышать крик о помощи, обращённый в тихую просьбу, произнесённую одними губами…***
Аарон сидел на вокзале, выкуривая одну сигарету за другой. Он смотрел на людей, что толпились у вагонов, разглядывая их лица. Он ждал её. Он каждый чёртов день приезжал сюда, в надежде увидеть знакомые черты лица, походку, осанку. Он нуждался в ней сейчас также, как когда-то в мужчине нуждалась она сама. Но сегодня всё по-другому. Хилл не стоит, облокотившись на рядом стоящий байк и потягивая алкоголь из небольшой бутылки. Он не думает он том, что скажет ей или как пройдёт его завтрашний день. «Ведь думаем мы о нём или нет — завтра так или иначе наступит», — сейчас в трезвой голове Аарона эта мысль является самой верной. Он сидит на двух больших чёрных чемоданах, с надеждой подглядывая из-под морщинистого лба на людей. Он не думал о том, что скажет ей, ведь это было попросту не важно. Главное сейчас — просто её увидеть. Кто выходил из поезда, падая в объятия любимого человека. Кто-то, наоборот, горячо прощался, заходя в вагон и махал из маленького окошка на прощанье. Все они были увлечены друг другом, и на мужчину, одиноко курившего в тёмном углу, никому не было дела. Люди понимают горе только тогда, когда оно приходит к ним в дом. Они сразу начинают ждать поддержки и помощи извне, не задумываясь о том, что сами никогда не обращали внимание на проблемы чужих. Аарон сам был таким, поэтому их не осуждает. Он не особо задумывался о горе незнакомо стоящего, заботясь только о себе и своей банде. Второе было словно частью его самого, поэтому Хилл никогда не осмеливался бросать родных людей. Однако, родные ему люди осмелились бросить его самого. Он никогда не осуждал её это этот поступок, потому что сам на это подтолкнул. Но Аарон скучал, ему очень не хватало знакомого смеха и тёплой улыбки, которой всегда согревала она, даже в самую холодную стужу. Руки кололо от мороза, Аарон неуютно съёживался, чувствую, как внутри всё дрожит от холода. Зима в Сентфоре, на удивление, была ужасно холодной. Жители маленького городка ходили, закутавшись в тёплые вязаные шарфы и пряча руки в варежках. Рука на автомате потянулась за ещё одной сигаретой. Аарон выкурил половину пачки, но останавливаться не планировал. Хилл чиркнул знакомой зажигалкой и во тьме вспыхнула искра. Он поднёс её к никотиновой палочке, что была зажата между бледных губ, поджигая. На языке появилась привычная горечь, он сделал затяжку, пряча другую руку в карман. Часы на вокзале пробили три ночи. Поезд тронулся, увозя всех желающих оказаться в новой местности. Кто-то уезжал на учёбу, кто-то для встречи с родственниками. Аарон смотрел на лица людей, мелькавших из вагона. Кто-то плакал, прижимаясь к мужчине рядом, кто-то желал «Счастливо!», пока поезд уезжал, покачиваясь из стороны в сторону, и не задумываясь о прощаниях других. Билет был на пять утра. Но он не уходил с вокзала, дожидаясь её. Если только он услышит родной голос или увидит знакомые глаза — то он не совершит ошибку, не убежит, не оставит здесь всё. Он постарается исправить ситуацию, помочь ей, а вместе с тем и себе. Они помогут друг другу, будут двигаться дальше. Найдут пути решения в их непростой ситуации, перекроют чёрную краску на холсте белой, ведь первый слой подсох спустя время. В их случае — спустя пять лет. Аарон прикрыл глаза, отпуская счёт времени. Ему было всё равно. Раньше он был убежден, что будет ждать её всю жизнь, ведь часто винит себя. Если бы он поступил по-другому, если бы никогда с ней не встречался… Хилл с уверенностью считал, что это именно он сломал ей жизнь. Ни обстоятельства, ни ситуация, а именно он. Он всегда всё просчитывал, ведь как главарю банды ему приходилось это делать. Но попасть впросак смог и он: Хилл просто забыл включить Сару в исход всех событий. И именно эта деталь сломала весь карточный домик, который полетел к чертям в бездну на острые скалы. Они врезались под дых и ничего с этим сделать нельзя было — ведь от смерти не убежишь. Хилл всегда был убежден, что не боится смерти — впредь ему казалось, что он ходил по острому лезвию, соскользнув с которого означало, что ты упадёшь в руки смерти. Она, в свою очередь, только и ждала, готовя платиновую нить жизни для разрезания её косой. Но когда Аарон по-настоящему взглянул в глаза смерти, той самой, от которой ты теряешь сон, а волосы встают дыбом; когда лоб покрывается испариной, а горло стягивает леска, не давая доступа к кислороду, он понял: это страшно. И невозможно после встречи со смертью не бояться её. Стрелки часов крутились, забирая вместе с секундами воспоминания. Он ждал. Но с каждым часом её непоявления Аарон с грустью понимал: она и не обязана приезжать. Что, если она всё же смогла жить дальше? Что, если всё-таки обзавелась семьёй? Хилл мог навести справки, но не делал этого. Потому что боялся. Аарон решил положиться на Судьбу — как та распорядится их встречей, так и будет. Спустя столько лет он уже не починит все разрушенные конструкции, а продолжать жить с полным осознанием, что он морально убил когда-то маленькую девочку — невыносимо. Хилл понимал в глубине души, что ничего у неё нет. Ни семьи, ни жизни. Она сломана, как и пять лет назад. Он молился за неё. Тихо, в глубине души надеясь отмолить прощения перед всеми. Первое время было отрицание, как и говорила Сара. Она верила больше остальных и знала лучше устройство веры. Хилл не мог поверить в то, что он молит о прощении. Пока в голову не ударил стук собственного сердца, пока он не пришёл словно в сознание: она должна простить, чтобы он мог жить дальше, если всё же сможет. Сара часто снилась ему. Её глаза полные ужаса и крика, как в тот день. Хилл просыпался и больше не мог заснуть. Он плакал, сжимая с такой силой простыню, что ткань рвалась, распадаясь на мелкие волокна. Иногда Сара снилась ему счастливая, какой она бывала, находясь в казино. Её звонкий смех звучал в ушах, заставляя кровь пульсировать в висках. Аарон также плакал, когда открывал веки, ведь в любом случае он не мог смотреть на неё со спокойствием в душе. Ему было двадцать шесть, когда всё произошло. Но он также не знал, что делать. Он был потерян не меньше маленькой девочки, которая плакала у него на плече. Ему тоже хотелось плакать, но ещё больше ему хотелось ей помочь. Только вот знал бы он тогда, как это сделать… Именно поэтому, когда О’Нил пришла и рассказала о своём решение, он ответил «Поезжай». Хилл пнул чемодан, соскакивая с него. «Какую же глупость я совершил!» — гневался Аарон, хватаясь за голову. Он должен был быть просто рядом. Тогда бы они сумели сделать всё вместе, они бы склеили эти осколки во что-то другое. Поезд гулко завыл, и Хилл потерянно посмотрел на часы. Четыре пятьдесят — пора садиться. Люди новым потоком хлынули в серенькие вагоны. Аарон начал оборачиваться по сторонам, словно потерянный мальчик, который ищет руку мамы. Нет, он должен сейчас увидеть родные глаза! Она должна сейчас появиться здесь, когда он так сильно в ней нуждается. Но её не было. Ни минуты, ни две. Пора было садиться и уезжать, Хилл это понимал, но не мог. «Если она появиться здесь?» — но Аарон понял, что она не появлялась здесь пять лет и никогда уже не появиться. Она уехала навсегда — сломанной, без возможности нормально любить, работать, существовать. И в этом виноват он сам. Взяв увесистые чемоданы в руки, Аарон шагнул в вагон, когда сзади раздалось: — Уезжаешь от меня?
