Спокойная ночь

Не было ничего на свете более мучительного, чем смотреть сейчас на книгу, исписанную правилами ордена Гусу Лань рукой Вэй Усяня. То, как постоянно менялся его почерк, где Вэй Ин останавливался, чтобы вновь развести балаган в библиотеке, а где на нём было заклятие молчания, поэтому он смиренно в тишине выводил иероглифы. Над какими правилами он смеялся, громче всего, а на какие не обращал внимания. Всё это отражалось во множестве линий, и Лань Чжань читал скорее их, нежели сами правила. Держать эту книгу в руках было больно. Читать, изучая заново письменность, ещё больнее. Лань Чжань не знал как себя остановить. Страницу за страницей он перелистывал под тусклым светом свечи, сидя на ступеньках перед собственным домом. Луна насмешливо спряталась за тучами, не желая помогать разглядеть иероглифы, выведенные Вэй Ином. Оставалось довольствоваться огоньком, что скакал из стороны в сторону, слово ему самому было больно смотреть на Лань Ванцзы сейчас. Сосредоточенный взгляд, нахмуренные брови, поджатые губы. Проходящий мимо адепт подумал бы, что второй молодой господин Лань очень недоволен книгой, что сейчас читает, но того выдавали дрожащие руки. Возьми он сейчас в руки кисть, не смог бы вывести ни единого иероглифа, а Лань Цижень подумал бы, что Ванцзы тяжело заболел. Чтож, он не был бы так далек от правды. Он неустанно проводил пальцами по каждой чёрточке, стараясь вернуться в прошлое. Он видел как писали эти бесчисленные правила. Видел и чётко помнил каждый день, каждый час, проведённый в библиотеке с Вэй Усянем. Когда-то это казалось пыткой. В итоге стало таким тёплым воспоминанием, что сейчас скорее не грело душу, а выжигало насквозь. Это слишком беззаботное время так хорошо отпечаталось в памяти, что Лань Чжань мог дословно пересказать любой диалог с Вэй Ином. Осознание того, что больше ни единого разговора между ними не состоится, прошлось волной по всему телу, заставляя дрожать уже не только руки. Его охватил озноб. Было ещё кое-что, что выдавало бесконечную скорбь Ванцзы. Его медово-желтые глаза медленно наполнялись солёной влагой. Слезы мешали читать, поэтому Лань Чжань постоянно тянутся рукой к глазам и грубо тер их, но они всё равно начинали слезиться. Он поднял взгляд к небу и увидел непроглядную тьму. Она была густой и скрывала за собой и звезды и луну, хранила в себе душу человека, которого Ванцзы желал увидеть больше всего на свете. Поэтому он смотрел на небо и словно наяву вырисовывал его силуэт. Вэй Усянь стоял к нему спиной. Черные волосы струились словно продолжение ночи, а энергия расползалась в разные стороны, становясь всё спокойнее. Он уходил. Спокойно, не оборачиваясь, лёгкой походкой он навсегда покидал Лань Чжаня, не одаривая даже прощальным взглядом. Так, словно Лань Ванцзы не существует. Только вот из них двоих в этом мире больше нет именно Вэй Усяня. Лань Чжань же жив. Он помнит, чувствует и почему-то словно умирает вслед за чужой душой. «Какое дело до моей души постороннему человеку?» Пронеслись в голове знакомые слова, а силуэт в небе бесследно исчез. Нет. Не была эта душа чужой, как бы не старалась доказать обратное. Она была родной и близкой, старательно пробивалась под кожу, а как только добралась до сердца, развернулась и ушла. Сначала ластилась и лезла в объятья, потом настойчиво дергала за лобную ленту, а после вырывалась из рук, словно они были цепями, а не спасительными тросами. Лань Чжань хотел почувствовать всё, что испытывала на себе эта душа. Казалось она чувствовала так много, что человеческое тело не было способно удержать её внутри. Наверное именно поэтому Вэй Усянь был таким. Шумным, назойливым, свободолюбивым, непокорным, таким живым. Сама душа вырывалась из него, стараясь поделиться своим чувствами с другими, и Лань Чжаня это поражало, насквозь, оставляя сквозные отверстия. А ведь когда-то он был уверен, что способен превратиться в лёд окончательно. Что замёрзли не только его лицо и слова, но и душа с чувствами. Вэй Усянь доказал обратное. Пожар быстро распространяется по сухим веткам, а Вэй Ин не раз называл его чёрствым сухарём. Раньше Лань Чжань мечтал потушить это пламя, потом хотел его спрятать, затем сохранить. Сейчас был не против сгореть в нём до тла, лишь бы понять о чем думал Вэй Усянь. Поэтому рука, не дрогнув, потянулась за кувшином улыбки императора. Пламя нельзя потушить, его лишь можно разжечь ещё сильнее. И вино в этом поможет. Не глядя, Лань Чжань сделал два больших глотка, опаляя горло, а после замер. Лишь коснулся головой руки, опираясь на неё. Стоило закрыть глаза, как обилие мыслей отпустило, растворяя всё тело во тьме. Безмолвной и обволакивающей. Той, что тянет в сон и избавляет от тревог. Лань Чжань поддался ей казалось всего на секунду, но когда открыл глаза, небо уже изменилось. Луна смотрела на него, поражая своим светом. Откровенно, не стараясь спрятаться под покрывалом тёмных облаков. Завороженный этим новым, ещё не изученным, видом, он вновь сделал глоток вина. Зрение заслонила пелена, но стоило ей уйти, как стало ясно, что луна совсем не нова. Это не незнакомка, что впервые решила открыться, а старая подруга, которая давно о себе не напоминала. Он уже видел её. Давно, очень давно, когда небо ещё не знало войны и забот, а сложнее всего было усмирить подростковый пыл Вэй Усяня. Эта луна до сих пор помнит ночь, когда началась их история. Помнит кипящую кровь от неминуемой драки, смех, льющийся без стеснения, несмотря на поздний час, запах вина, что разливалось из разбитого сосуда и боль в спине от падения со стены. Как же многое, оказывается, может хранить в себе небо. Лань Чжань смотрел вверх и мог поклясться, что именно такой была та ночь. Тихой, беззвездной. Только вот с каждым глотком вина, сменялись целые года. Луна не знает, что такое время, она живёт вне его, поэтому так просто напоминает о том, что люди забывают годами. Она знает не только счастье людей, но и горечь утраты, пожары и смерти. Сейчас глоток вина - это отрезок времени, который сменяет воспоминания и ночи одни за другой. Лань Ванцзы пил улыбку императора и словно заново переживал утраченное прошлое, переосмысляя его. Как же многое казалось неправильным. Не так всё должно было быть, по другому. Эта мысль не давала покоя и пугала, но страшнее было лишь осознавать, что у него не было ни единого шанса хоть что-то изменить. Знаний, что он имел на тот момент не было достаточно, чтобы изменить будущее, осмыслять собственные чувства казалось бесполезной тратой времени, а подростковый максимализм превышал все допустимые нормы. И все же, как хотелось вернуться в те времена по-настоящему. Не воспоминаниями и ночными видениями, а наяву. Там можно было услышать смех Вэй Усяня. Не тот, что он слышал пару месяцев назад – хриплый, уставший, немного вымученный и с грустным взглядом, а настоящий. Тот, от которого закладывало уши, и переругивались птицы. За чью откровенность Лань Цижень не раз выгонял Вэй Ина из класса. Этот смех лился рекой, не зависимо от того, как сильно его хотели заглушить, даже заклятие молчания не могло усмирить пыл в тех глазах. А главное, этому смеху не нужен был повод, чтобы существовать, он просто был и наполнял жизнью всë вокруг. Он наполнял жизнью Лань Чжаня, который никогда не слышал чего-то более искреннего. И навряд ли когда-нибудь услышит. Лань Ванцзы пил и все глубже увядал в воспоминаниях. Он помнил не только счастливого Вэй Ина, не только уставшего и яростного. Он видел его отважным и благородным. Тогда, эта сторона поразила Лань Ванцзы, удивительным образом оказалось, что взбалмошный и бессовестный уроженец Юнмэна был справедлив и готов совершать настоящие подвиги, отзываясь при этом о них, как о чем-то несущественном. Словно так мог поступить каждый. Но Лань Чжань знал, что никто бы так не смог. Люди трусливы и пекутся о собственных жизнях, не беспокоясь о товарищах. Они готовы на подлости во имя собственного благополучия, а был Вэй Усянь способен броситься под раскаленный тавр, оставить на своем теле страшный шрам, но спасти другого человека. Это было невероятно больно, а он даже не позволил обработать рану. Не позволил понять, что чувствует на самом деле. Гордый, самоуверенный. Он всегда был безумен, и как же это безумие Ванцзы любил. До дрожи в коленях и голосе, до отчаянных криков и сопротивления, до собственного сумасшествия. Сложно желать защитить того, кто от защиты отчаянно отказывается. Настолько, что начинаешь сходить с ума. А раз не можешь защитить, то обязан хотя бы понять. С этой мыслью Лань Чжань поднялся со ступенек, подбирая уже опустевший кувшин вина и свод правил Гу Су. Ноги подкашивались, равновесие было трудно удержать. Даже луна, все это время наблюдавшая за Лань Чжанем, смазалась и слилась с черными небесами. Была одна вещь, что Ванцзы сохранил еще с Аннигиляции солнца, и сейчас он намеривался ее найти. В мотивации своих поступков Лань Чжань уже почти не отдавал себе отчет, лишь следовал желанию, завороженный воспоминаниями. Тавр со знаком ордена Цишань Вэнь оказался спрятан под полом, рядом с еще парой сосудов Улыбки Императора, глядя на которые Ванцзы подумал, что необходимо купить еще. Он достал тяжелый, металлический предмет, и словно увидев впервые, стал разглядывать со всех сторон. Провел кончиками пальцев по узорам, напоминающим солнце, провел рукой вдоль всей длинны и наконец взялся за ручку. Лежал он в руке удобно, увесисто, но чувство при этом было отвратительное. Словно Лань Чжань стал Ван Линцяо, что была способна изувечить лицо другой девушки из-за ревности. Противное самоощущение распространялось от кончиков пальцев по всему телу, от него невозможно было избавиться. Разозлившись, Лань Чжань резким потоком пустил духовную энергию в тавр, раскаляя его до красна за считанные секунды. Теперь он уже наблюдал за разгорающимся железом, что становилось все ярче и ярче, не обращая при этом внимание на немеющую руку от слишком обильной затраты духовной энергии. Как только краснеть начала и ручка, Лань Чжань с силой прижал символ солнца к собственной груди. С левой стороны чуть выше сердца. Там находился его шрам, он помнил. В первую секунду стон подавить не удалось. Хриплый, надломленный голос на миг разрушил тишину ночи. Ворвался в спокойствие темного помещения, в котором даже свечи не горело, и рассказал о боли сразу двух человек. Пятнадцатилетнего мальчишки, что получил свой первый серьезный шрам, и молодого человека, мечтающего встретиться с мертвецом. Это стон был так откровенен и жуток, что Лань Чжань спрятал его, как только он вырвался, прижимая тавр к груди сильнее. Не больно, как же. Да разве может быть что-то больнее? - Ванцзы! Крик вновь заполонил комнату, но на этот раз не закончился на первой секунде. Он заставил руку Лань Чжаня дрогнуть, а тавр упасть, оставляя на деревянном полутемные отметины. Обернувшись, Лань Ванцзы увидел Лань Сиченя, застывшего в пороге с испуганными глазами. Они так выразительно смотрели на него, что заставили съежиться и отвернуться. Рука почти вновь потянулась за остывающим тавром, но ее перехватили. - Ванцзы, что ты делаешь? Боги, Ванцзы… - его взгляд упал на рану на груди, виднеющуюся сквозь прожженную одежду кроваво-красным пятном. – Зачем? Лишь смог выдавить из себя Лань Сичень, незаметно для себя сильнее сжимая руку Лань Чжаня. Он тихо и пристально смотрел в глаза брата, ища ответ и находя его. Он знал зачем, почему и ради кого, но вопрос сам вырвался у него из уст, и вернуть его обратно уже не получиться. Мысленно Лань Сичень уже стал осматривать комнату, вспоминая, где лежат лекарства и бинты, пока не получил ответ. - Вино, что он любил, раны, что он получил, чувства, что он испытал. Все это я хочу ощутить. Лань Сичень видел такой взгляд у Лань Чжаня лишь один раз в жизни. Когда маленькому Ванцзы сказали, что приходить к маме больше не нужно. И вот, он видит это вновь. Прожигающий, невинно грустный, слишком откровенный. Лань Сичень отворачивается и надеется больше никогда в жизни не увидеть этот взгляд еще раз.