Муторность

спокойная ночь — виктор цой, кино

я ждал это время, и вот это время пришло.

те, кто молчат — перестали молчать.

— Очень нравится, когда внимание на тебя обращают девушки, — Сынван полупьяно улыбается, наконец отдавая себе отчет в том, что она с кем-то, кто ей привлекателен. — Поговорим мы, видимо, об этом потом, — Сыльги снимает обувь находу, обхватывая руками талию девушки, что нервно дышит ей в плечо. Дрожащая от одного только вздоха, квартира озаряется светом из коридора, но закрывается дверь, и действия внутри становятся еще более ощутимы, еще более интимны. Тишина бьет по ушам Сыльги, привычной для нее спокойной тишины здесь не было: только искривленное понимание одиночества, чуть стираемое ее нахождением. — Поцелуй меня, пожалуйста, — Сынван забывается, Сынван тащит младшую за собой, пятясь в сторону постели. Чуть толкая вниз, Сыльги усаживается ей на колени, зарываясь руками в каштановые волосы. Она прижимает губы к утонченному носику и мягко оставляет, будто бесследный, поцелуй. — Я хочу большего, — Сынван чувствует себя тем самым ребенком. — я обещаю, что расскажу тебе, обещаю, что не буду использовать. — Она чувствует этот ком в горле, его невыносимо хочется заесть, невыносимо хочется забыть, смыть с себя желание, что будто наваждением съедает ее каждый день изнутри. Сыльги правда целует, она всегда была неравнодушна к одиночеству, она всегда была мазохисткой. Тяжело осознавать, что ты спасатель, на которого свои обязанности не распространяются. Ногти чуть впиваются в кожу головы, вероятно портя неряшливую укладку. Поцелуй так сладко и так нужно смазывается. Когда Сыльги чуть прикусывает ее нижнюю губу, Сынван сжимает ладони, лежащие до этого мирно на бедрах младшей. Снова непроизвольно пугаясь самой себя, Сынван отстраняется. Она прислоняется лбом к ней, параллельно ведя руки вверх по бедрам, невесомо по талии, забравшись под черную водолазку. Сыльги лишь выпутывает ладони из шелковистых волос, проводя пальцами правой руки абстрактную линию от уха к шее. Она укладывает руки на плечи, сгибая свои руки постыдно близко к груди, чувствуя каждую пульсацию ее сердца. — Я могу смотреть тебе в глаза? — Для Сынван это очень важно, причин, наверное, много, но прокручивая их в голове — не остается ни одной. — Я хочу смотреть в твои. Сыльги чуть вздрагивает, когда чувствует, что бюстгальтер расстёгивается из-за этих ловких пальцем под одеждой. — Мне снять? — Сыльги хочет принять это как обыденность, желает не смущаться. Лишь немой кивок в ответ, потому что Сынван, словно завороженная, смотрит ей в глаза. Сыльги слезает с чужих теплых колен и поворачивается к ней спиной. Водолазка незаметно сливается с окружением, улетая куда-то в сторону. Она спускает лямки с плечей, просто отпуская элемент нижнего белья вниз. Возвращается, присаживается на колени, проводит большим пальцем по уголку дрожащих губ и упоенно целует. Если бы чувства можно было описать словами, то это словно ты встречаешь кого-то, кого хотелось бы вычеркнуть из своей жизни: хочется еще. Ни о каком привкусе крови не может быть и речи: Сынван чувствует, что Сыльги едва ли пахнет какой-то цитрусовой смесью, но через соприкосновение с ее губами, этот аромат будто проникает внутрь. Сынван отвечает; самопроизвольно ладони останавливаются под грудью, тело чуть подается вперед; языком облизывая ее губы. Сыльги сдается, отстраняясь и горячо дыша.

///

Чан хочет выплюнуть свои легкие. Он хочет извиниться, сделав себе хуже. Так всегда работало. — Джехен, прости меня, — В тишине ночной раздается едва различимая мольба. Сынмин резко дергает головой в сторону, беспокойно дыша. Кристофер может только выдавить из себя легкое прикосновение по его волосам, которые, как и пол, уходят из ощущений мира. Чан оглядывает руки. Сначала свои. Потом взгляд ползет от кистей к чужим плечам. Чуть приподняв рукав, закрывающий, истлевший уже в своем времени, ожог от сигареты, запах этого дыма сразу встает комом в горле, до тяжелых рыданий, до дрожи мелких клеток в теле, до воспоминаний о разорванной на части плоти человеческой. Кристофер закрывает глаза. — Мне нельзя срываться сейчас, — Он сглатывает горечь пепла. — когда есть он — нельзя. Извини меня, Сынмин. — Не молчи, прошу, — Сынмин снова чувствует себя униженным, снова падает на колени, и впивается всеми нервыми окончаниями в промерзший тишиною пол. — скажи, что я сделал не так, я исправлюсь! — Хенджин этот твой, — Джехен зарывает руки в свои волосы, пряча лицо в ладонях. Он упирается локтями в скатерть, чуть комкая ее. — Но я, — Сынмин снова слышит едва уловимый звук щелканий зажигалки. — прости, я так больше буду. — Как это «так»? — Старший срывается с места, присаживаясь на корточки и доставая из-за спины зажигалку. Он подхватывает опущенный подбородок второй рукой и подносит огниво к лицу. В глазах плавится этот его образ. Образ человека, что так втерся в доверие, что заменил мир. Так глупо, Сынмин. Желание сбежать тускнеет на фоне наказаний самого себя. — Я могу разговаривать только с тобой, — Ким тянет улыбку в правый бок, дрожа от огненных пальцев, сжимающих его подбородок в неестественном положении. — Должен, — Джехен, в одно мгновение, щёлкает зажигалкой, выключая ее, и достает из кармана вельветовой рубашки болотного цвета одну единственную сигарету. — ты должен. — Он сразу же прикуривает ее. — Я виноват. — Я знаю. И новый след остается под тяжелой одеждой, которую так хочется снять, разрезать, растерзать, хочется оголить свои истинные мысли. Это было восемь месяцев назад. Жизнь остановилась там.