Муторность

long arm — silent opera

Ты выныриваешь из сна не в летний день, яркий свет не бьет ключом сквозь полупрозрачные занавески, что взвалены грузом на окна твоей спальни, ты никому не интересна. Потную от жара одежду так и хочется стянуть и выбросить вместе с кожей. Когда и почему это началось? Ты идешь по коридору и видишь себя: нага ты, одета, это все ложь — это неважно. Только молчали вечно, глядя в глаза. И ты даже не знаешь в чем твоя проблема, ведь эта напускная радость тебя никак не веселит, а ко всем подход найти через нее — не выход. Но разве можно чувствовать что-то другое? Люди уже и не интересуют, но ты объектом их интереса не становилась ни разу. Тебе с ними скучно, а им на тебя насрать. Я хочу умереть. И ты вновь просыпаешься в одиночестве. Да, Сынван? После того, как умерли родители, особенно и некому показать горечь от постоянства и несправедливости. Хотя были ли там отношения глубинные? Нет. Но если сбросить все на горе от утраты, то проще

не становится.

И вот она сидит одна. Перед глазами плывут перинки, переливающиеся от света восходящего солнца. Сынван тянет улыбку, ту, что до ушей, но не может сдержать слез. Губы непроизвольно поджимаются, зубы искусывают кожу до крови. В углу стоящее зеркало вновь видит усмешку над собой, пока капли так безразлично и гулко приземляются на пол. — Почему же тебе вечно так тяжело? Зачем ты так рада несчастью? — Она прячет голову за барьером ладоней, сжимая и путая волосы в пальцах, тут же расправляет их, стирает с щек соленые слезы и

разбивает центр зеркала, сжатым до боли, кулаком левой руки.

Осколки, на удивление, не спешат разлетаться по немноголюдной квартире, в отличии от Сынван, что дернулась в ванную комнату, сразу после очередной вспышки гнева на собственную неспособность жить по-человечески.

///

Рассматривая в тишине многоквартирный дом, Сыльги не знает, что делать дальше. Зачем? Никогда такого исхода раньше быть и не могло. Она до сих пор до боли в груди помнит, как вновь перестала чувствовать что либо к, казалось бы, невероятному человеку: к мыслям о нем, вдохновению от разговоров, к рассуждениям о постановочном процессе, к общей представляющей. И это был не единственный раз. Она стопорила себя на стадии, когда интерес к уму перерастает в нечто большее, когда хочется завлечь и овладеть, она просто теряла этот ключ к постоянству. Тяжело говорить людям «Нет». Чем дольше, тем тяжелее. Но почему здесь все случилось без диалогов о главном, без банального любимого цвета? Почему интерес к внешности, такой же, ровно такой же интерес, как привлекательность разных людей, забрался так высоко и так быстро? Сыльги не знала ответ на этот вопрос. А солнце уже рассмотрело дом и вдоль, и поперек, пробежало будто по всем уголкам Земли, пока Сыльги нервно, но молча, плыла по сознанию. Порывы прохладного ветра отождествляли жизнь с глупостью, когда лишь мысль о том, что ты идешь инстинктивно, дышишь, вовсе не думая, что тебе это нужно, ломала реальность, выбивая спокойствие из-под ребер. Сыльги шагала в сторону трассы. 6:06 Навстречу шепоту, бесследно пропадающего за спиной, разочарованного ветра, по тихой и безлюдной обочине, качаясь и посапывая, еле ступая, шла Сыльги. Новостройка, что на отшибе, очень подходила для бессвязных мыслей, что не складывались в черепную коробку только потому, что на это не хватало сил. Лишь твердый асфальт отрезвлял стопы. Она двигалась сама не зная куда, будто такого раньше не было, будто что-то произошло. 6:30 На мосту, над заболоченным озером, Сыльги очнулась: проезжие машины будто трепали волосы, пока ветер продолжал игнорировать ее существование. Через час нужно выдвигаться из дома на работу. Она опирается спиной на мостовую перекладину и стекает вниз, поджимая колени. — Вид, — Хотелось бы осудить себя, но сил в этом состоянии хватает только на слова, что в предложение не связались. — со мной, желание. — Пару пауз, а будто прошла вечность. В третий раз к Сыльги пришло осознание того, что проблема явно не в партнере. Девушки — это прекрасно, невероятно и привлекательно. Но почему, когда привязанность ощущается все сильней, когда стараешься притупить беспочвенную ревность, когда лишь силуэт человека будоражит до дрожи, ты перестаешь что либо чувствовать? Будто тебе стерли всю информацию о том, что нравится партнеру, что он для тебя сделал, что готов сделать, что вы вместе пережили, будто этот человек толкнул тебя с моста? Ты все это сделала сама. И тебе не стоило давать надежду ни себе, ни Сынван. Слезы непроизвольно дали знать о наличии чувств и отсутствии человечности.

///

Полчаса, что резали спокойствие прикрываясь затуманенностью разума, остановили стрелку часов. Сынмин открыл глаза, в полной уверенности в том, что он все еще декабре прошлого года, в полной уверенности в том, что Джехен изменится. — Эй, — Голос Кристофера раздается эхом в глубине погибающей квартиры. Ему страшно. Ладонь его чуть касается запутавшихся волос младшего. — Хен, извини меня. Чан на это разочаровывается в себе еще больше: почему по железнодорожным путям, ведущим к свету, засыпанными гравием, получается идти только босым? — Ты давно не называл меня так, — Он все же продолжает спокойно. — кто перед тобой? Ты знаешь меня? Сынмин лишь закрывает глаза, сильно зажмуриваясь, когда по виску медленно начинается стекать слезинка. Он резко поднимается, усаживаясь и разворачивая голову на Кристофера. — Извини меня, — Тихо тянет. — это все стыдно и неподобающе, — Он пытается встать, но в итоге старший, сидящий на корточках, ловит его, придерживая за плечо. Проходит какое-то время: Кристофер доводит Сынмина до спальни, теперь считается, что до общей, и усаживает юношу, что устало шаркает стопами по полу, на кровать. — Я хочу что-нибудь с тобой сделать, — Из пробуждающейся тишины раздается вполне честное. Сынмин отрывает глаза от пола и устремляет туда, где этого совсем не ожидали услышать. — Ты не хочешь этого на самом деле, — Кристофер правда так думает, но еще чаще он думает, что просто не достоин. — все происходит слишком быстро, тебе не кажется? — А может мы у Булгакова в «Мастере и Маргарите»? — Зажигаясь своей авторской манерой, Сынмин притягивает старшего, настаивая сесть на к себе на колени. Кристофер чувствует, как его тянут за ворот, намекая снять верх, чувствует, как не может сопротивляться желанию хотеть именно этого юношу, чувствует, как страх быть увиденным съедает его кожу, но все же стягивает с себя майку, оставляя лишь подобие подвески: кулончик в виде капли глубокого синего цвета, что держится на шее на умирающей веревочке, который когда-то подарила сестра. Сынмин укладывает ладони на подбородок, большими пальцами проводя аккуратно по уголкам рта, и припадает как в последний раз. Он чуть облизывает языком верхнюю губу, когда Кристофер скрещивает ноги и одновременно обхватывает руками его спину, одной ладонью ведя до шеи, он мягко проводит большим пальцем из стороны в сторону. Сынмин прижимается телом все ближе, когда старший мягко сводит поцелуй на «нет», обвисая в объятьях в ответ, свешивая голову на плече.