Чужие люди

Первые несколько дней я не верил в происходящее. Так странно в который раз проводить рукой по кровати и не ощущать тепла рядом. Не обжигающего, не распаляющего до потери контроля над собственным телом и желаниями, а нежного, будто безопасного. Оно было, точно было, я помню! Точно также, по ночам, когда сон совершенно не шел, это тепло успокаивало меня, успокаивало сердце и мысли. Просыпаться без него — все равно, что пытаться ходить по воде с дырявыми ступнями. Он ушёл, оставив все свои вещи в шкафу, и он не забрал своей любимой кружки, которую я дарил ему на прошлый Новый Год, он не забрал свои духи, которые ему подарила мать на один из юбилеев, он не забрал ничего из того, что могло бы пригодиться ему в отдельной от меня жизни, но зато он забрал мое сердце. И нет, он не упаковал его в сумку, он не сунул его в нагрудный карман, нет. Он демонстративно покрутил им возле моего носа и бросил на пол, растоптав перед уходом.

Хах.

Его «навсегда» продлилось недолго. Даже жаль, что за десять лет я притёрся к нему так сильно, что теперь не в силах заставить себя разлюбить, не в силах сгенерировать мысли о злости, ненависти или хотя бы обиде. Я помню, как время от времени мне звонили с его агентства, спрашивали о его внезапной пропаже, а я, то смеялся в трубку, рассказывая нашу печальную историю, закончившуюся, так и не успев начаться, то просто гневно сбрасывал, оглядываясь вокруг, в попытках найти какое-либо успокоение. Наверное, подсознательно я хотел увидеть перед собой его. И почему-то вечно вспоминалось что-то, что ранило ужасно сильно. Нашу первую, сокровенную и нежную встречу вне съёмок, вне гудящей топлы, я вспоминал чаще всего: мне было до дрожащих колен, до замирания сердца трудно прикоснуться к нему хотя бы взглядом, будто он в один момент под этой тяжестью рассыпется, разобьется на миллионы острых алых осколков, как хрустальная ваза, наполненная розами. Но нет, он все ещё сидел передо мной, все ещё рассказывал какие-то до ужаса странные, но такие особенные шутки — его шутки — и глупо улыбался, а потом точно также смущённо отводил взгляд. Он всем телом и душой тянулся ко мне, надеясь, что я этого не замечаю, и топил свои порывы в бокале вина, а я замечал, невозможно было устоять, невозможно было сделать вид, будто ничего нет. И это было так хорошо. Не могу точно сказать, было ли мне тогда больно. Сначала мне было до безумия одиноко, можно даже сказать, было скучно. Вечерами я сидел в столовой и смотрел на стул напротив, на котором, по идее, за ужином должен сидеть он, и рассказывать мне свежие сплетни с работы: то кого-то из его коллег со скандалом выставят за дверь, то чья-нибудь секретарша, как бы случайно, проговаривалась о романе со своим начальником, то дни бывали такие скучные и похожие на предыдущие, что он просто сбегал от рутины, как от собаки. И сбегал он всегда ко мне. Чтобы прижаться избитыми губами к пальцам моих рук, обдавая кожу теплым выдохом, чтобы я помог ему справиться с навалившейся рутиной, чтобы я прижал его к себе и сказал, что сегодня плохой день, но завтрашний будет лучше. Где сейчас твоя любовь? Где сейчас твои обещания беречь нас, во чтобы то ни стало? И почему вообще я был так наивен? Ты обвёл меня вокруг пальца, словно я маленький мальчик, надеющийся получить конфету за хорошее поведение. Почему я вообще поверил тебе в тот день, когда ты впервые осмелился заглянуть мне в глаза и улыбнуться? Потому что мое сердце было разбито тысячи раз, но твои руки пробрались внутрь моей души и смогли залечить даже самые глубокие раны? Потому что ты смог раскрошить ледяную корку, которой покрылось нутро? Я мысленно ругаю себя за тоску каждый раз, когда мельком замечаю его фото в своем бумажнике. Лежу на нашей кровати и курю дешевые сигареты, медленно выдыхаю, словно надеясь задохнуться, и позволяю дыму врезаться в потолок, но он не долетает, рассыпается по пути, разлетаясь по комнате, и я его понимаю. Я не напивался с горя и не крушил все, что попадалось в поле зрения. Мне казалось, что все это не будет иметь смысла, потому что на новые тарелки придется тратить деньги, а он так и не вернется ко мне, чтобы заново собрать мое сердце из раскиданных по полу крошечных осколков. На третий месяц пришла боль от утраты. Я почти что свыкся с реальностью, почти что запретил мыслям о нем посещать мой разум, почти что стер его номер из телефонной книги…

А потом был день рождения Мерьем.

Сначала я не хотел идти туда, потому что не был готов рассказывать, что случилось между мной и Литом, но Мерьем звонила мне четырнадцать раз, и на пятнадцатый пришлось снять трубку. Больше всего в ней мне никогда не нравился её невероятный дар убеждения, ведь, несмотря на усилия моей фантазии выдать самую правдоподобную отговорку, я все равно согласился придти. И даже пообещал купить ей букет в качестве компенсации морального ущерба «за долгие уговоры упрямого друга». Двенадцатое августа. День, когда я убедился: возможно повторно убить то, что уже не раз умирало. Я знал, что он там будет. Я знал, что он увидит меня. Я знал, что мне будет больно. В тот день было невозможно жарко. Я выскакиваю из такси и втягиваю воздух носом, обжигая слизистую, казалось, что, если температура поднимется еще на пару градусов, я утону в расплавившемся асфальте. Забавно, что Мерьем выбрала для праздника именно этот ресторан, ведь здесь девять лет назад он поцеловал меня впервые, здесь я думал, что ступаю в новую, абсолютно счастливую и беззаботную жизнь. Нашу с ним жизнь. Для нее это место, наверное, имеет какой-то свой особенный смысл. Здесь мы встречали первый Новый Год вместе со всеми актерами — которые стали друзьями, второй семьей — здесь мы праздновали почти все дни рождения. Блять. Да хер с ним, хер с этим всем. Я пришел поздравлять свою подругу, я пришел отдохнуть, оттянуться на славу, а не наматывать сопли на кулак из-за нахлынувших воспоминаний.

Вхожу.

В помещении свежо, за что отдельное спасибо кондиционерам, на фоне совсем тихо, будто только у меня в голове, играет какой-то джаз, небольшая компания людей сидит за самым дальним столом, удобно припрятанным за полупрозрачными цветными тюлями и искусственными кустами в вазах. Вся эта атмосфера дает мне пинка под зад, так что к собравшимся я почти бегу. Из-за оживлённой беседы за столом музыку не слышно, все эти разговоры «ни о чем» звучат ото всюду: справа, слева, позади меня — и тогда гул в моей голове чуть притихает. Я замечаю виновницу торжества, а она замечает меня, и спешит на встречу, расставив руки широко в стороны. И её теплые, приветственные объятия выбивают из меня краткий смешок и улыбку — наверное, впервые искреннюю за все это время — она стоит на носочках, расцеловывает счастливо мои щеки, и на коже остаются малиновые следы от её помады, она благодарит за то, что я пришел и за цветы тоже. Я рад видеть её. — Ты все же купил букет! — Я поражен, как она всегда по-детски искренне радуется абсолютно всему вокруг, и её голубые глаза светят ярче звезд глубокой ночью. — Я обещал, — она с любопытством рассматривает розовые цветы в шуршащей обертке, — Лагерстремия. Индийская сирень. — Они чудесные, — она берет меня за край пиджака и тащит к столу, — я думала, вы с Халитом приедете вместе. Эта фраза на секунду вернула меня в ледяную реальность. Но она не виновата, она не знает, виноваты только мы с ним, это наше дело. Я чувствую, как уголки губ опускаются, а щеки колит от непривычного напряжения. — Мы решили не рисковать. Она ничего не замечает, а может, просто делает вид, чтобы не развеять атмосферу, и убегает к бармену за вазой. Сельма смотрит на меня с подозрением, отпивая из чашки кофе, но я не перехватываю её взгляд.

Вход. После меня колокольчик над дверью еще ни разу не звонил.

Я не хочу, чтобы он приходил. Я хочу его видеть. Я не хочу, чтобы он испортил мне настроение в такой чудесный день. Я хочу его видеть. Он не появляется даже с наступлением вечера, не появляется, когда Мерьем задувает свечи на праздничном торте, и не появляется, когда на столы подают вкуснейший бренди. Я заставил себя думать, что мне плевать, что я не хочу видеть его здесь сегодня, что он мне не нужен. Хотя бы на день я старался создать иную реальность, в которой он не уходил от меня, реальность, в которой его, собственно, никогда и не было.

А потом идет дождь. Почти ночью. Теплый.

Я курю, закрыв глаза, под козырьком у входа, одну руку выставив под капли. Они стучат по пластиковой крыше в такт ударам моего сердца, и слышу я только их и себя, проезжающие мимо машины или музыку, гулким басом разгоняющую по тротуару вибрации, мой разум упорно игнорирует.

А потом одна машина останавливается у входа.

Когда я почти уже расправился с сигаретой, почти спокойно вдохнул влажного воздуха, я открыл глаза, а передо мной стоял он. В светлом длинном плаще, с коробкой в одной руке, аккуратно перевязанной алой лентой, и с такими родными глазами. Я почувствовал себя школьником, оцепеневшим перед лающим бродячим псом. И лучше бы меня разорвала стая обезумевших собак, чем он сейчас приближался с каждым шагом ко мне. — Я опоздал. Не стыдно тебе делать вид, словно между нами никогда ничего не было? Не стыдно притворяться моим другом — тем Халитом, с которым я познакомился десять лет назад? Неужели тебе не стыдно стоять в нескольких сантиметрах от моих губ, бессовестно выдыхать теплый пар, и смотреть на меня так, словно ты снова мой? Все внутри меня умоляло хорошенько врезать ему и не подавать руки, когда он упадет на землю. — Передумал? — Что? — Передумал и решил, что хочешь вновь любить меня? — Я надеялся спросить с упреком, но получилось слишком жалобно, как будто с надеждой на положительный ответ. В его глазах мелькает что-то, что я не успеваю понять, тогда он делает шаг навстречу, кратко целует в висок, потом уходит, и звук его шагов прерывается со звоном колокольчика на двери.

Я жалок.

И слаб во всем, что касается его.

Я надеялся, что земля расколется под моими ногами, а я сам — провалюсь прямиком в ад. Лучше лишиться земной жизни и бесконечно гореть в огне, чем еще раз почувствовать его губы на своей коже. Когда я возвращаюсь, Мерьем угощает всех пирожными, которые он принес. Я молча сажусь на свое место, и мне словно не хватает воздуха, когда он садится рядом и касается меня коленом. — Мы ждали вас вдвоем. — Меня задержали на работе, дорогая, прости, — он кладет руку на сердце и наигранно виновато откланивается Мерьем, а она смеется, увлеченная прибывшим гостем, не замечая меня. Он рассказывает свои заезженные, дебильные шутки, от которых у всех от смеха в уголках глаз просачиваются слезинки. Но во всей этой суматохе, в этом смехе и звоне стаканов, я смотрю только на него. Чтобы я сказал ему сейчас, стой мы все еще на улице? Что он паршивец, который растоптал меня, да и еще и ноги перед уходом вытер? Что он обязан выставить мне более «взрослую» причину нашего разрыва, а не прикрываться нежеланием чувствовать? Мы ведь уже тысячу раз проходили это. Я был его единственной опорой, когда ему казалось, что всё в мире идет против него. Я готов был пожертвовать собой, лишь бы он вновь улыбался, лишь бы в его поцелуях вновь чувствовалась жизнь, оставляющая сладкий привкус манго на губах, а не просто надобность, не просто привычка, не просто жест. Ты нужен мне со всеми своими проблемами, со своими дебильными шутками, с поцелуями утром в край губ, с твоим нежным шепотом и твоим гневным криком, переходящим в бессилие. В какой момент ты перестал чувствовать тоже самое? Щит из агрессивной уверенности, которым я оградил себя от него, рушится на глазах, ребра словно сжимаются и трещат из-за подступающей паники, в груди снова слишком остро — невидимые, но ощутимые, клинки словно протыкают мои легкие, отбирая возможность дышать.

***

После очередного опрокинутого стакана, большая часть приглашённых сорвалась на танцпол, а меня туда не особо тянуло, поэтому я вышел на улицу, чтобы перекурить. Снова. Я желал заполнить грудную клетку едким дымом, лишь бы больше не было сил вдыхать воздух рядом с ним. Знаю, это звучит странно, и клянусь, я не одержим, но он пахнет, как тогда, в нашу последнюю встречу. Я просто не могу этого забыть! Частичку себя — свой чертов запах — он оставил мне в подарок. Пометил всю квартиру, как какой-то кошак. Стоило мне сделать лишь один затяг, наполняя легкие колким дымом, как он появился сзади меня; подобрался совершенно бесшумно, словно хищник к зазевавшейся жертве. Испугал, от неожиданности я вздрогнул и выронил сигарету прямо в лужу. Я развернулся, чтобы спросить, какого черта он так подкрадывается, — и откуда я вообще знал, что это был он? — но, не успел мой мозг сгенерировать претензию, он наклонился ко мне и поцеловал. Жадно и грубо, и эта пылающая страсть точно останется на губах на весь следующий день. Крепкий привкус бренди обжигал язык и губы. Он целовал меня почти насильно, давя пальцами мне в бедра, и сначала я попытался отмахнуться и оттолкнуть его, но словно сам опьянел. Моя кожа полыхает от негодования, от злости, от гнева, который должен был обрушиться на него… или из-за того, как сильно я желал прикоснуться к его губам еще хоть раз? Моим слабым местом являются мои зависимости, которые я никогда не смогу побороть — сигареты и он.