I
20 февраля 2023 г., 10:00
— Вчера вечером нашли тело избранного. Мёртвого, — фраза, произнесённая одним из гвардейцев тьмы, спешила слиться с гулом банкетного зала. — Ничего нового: всё те же стеклянные треснувшие глаза и струйки чёрной, как сама нефть, крови. Не поверю, если он лежал в луже из собственной священной крови ещё живой. Эта хворь не разбирает кровь, а они всё никак этого не поймут.
Поразившая Сонхуна резкость слов заставила того опустить карты. Он сцепил пальцы под столом, борясь с желанием схватить одного из гвардейцев за волосы и ударить об стол так сильно, чтобы кровь хлынула из его поганого рта и тот выплёвывал зубы один за другим. Он медленно сомкнул глаза, дотрагиваясь пальцами висков, стараясь хоть на мгновение унять разрывающую на части боль за глазами, уже зная, что это не поможет, и когда боль разошлась новым ударом по всему телу, он поднялся на ноги, опрокидывая стул, на котором сидел, и не озираясь ни на дам, прикрывающих лица вуалью, ни на обеспокоенные лица жрецов, стуча новыми туфлями по мраморному полу, покинул зал, стремительно рассекая коридор, чтобы в конце концов оказаться в окружении тьмы.
Ничего так не выводило Сонхуна из себя, как две вещи: безысходность и беспомощность; и вместе со святой кровью до самого Вознесения эти два чувства шли рука об руку, вцепившись своими острыми когтями в его спину, словно старались утянуть на дно. Но за двенадцать лет пришлось смириться, найти выход, и ничего не подогревало его интереса к такой жизни, как одно простое слово: «власть». Она была его по праву и это лишь вопрос времени, когда всё изменится.
Его избрали едва ли успело закончится пиршество в честь десятого дня рождения. Боги сочли его достаточно чистым и достойным, чтобы на протяжении двенадцати лет он нёс тяжёлое бремя и мирился с невыносимой болью, ожидая, когда отправится в место, которому принадлежал. И он стал избранным. Одним из сотни, что ждали вознесения в этом году, и, вероятно, одним, кто на самом деле не хотел этого.
Тем не менее Сонхун не понаслышке знал, что ничто так не красило Божество, как одна из пяти корон небесных домов. И он собирался приберечь одну для себя. Прожив двенадцать лет словно в аду, подчинялся правилам, когда это буквально значило запереть себя в клетке, — большой, золотой, но всё же клетке — он считал, что его страданий было больше, чем достаточно, чтобы заслужить эту корону.
Но вот сейчас, когда до вознесения оставались считанные дни, все его планы могли посыпаться как карточный домик, и виной всему смерть избранного. Хворь, убивающая людей Дворца Теней, добралась и до избранных, вонзая когти смерти в их холодную плоть. Возможно, гвардейцы ошиблись, возможно, решили солгать, но это не имело значения. Было важно лишь то, что смерть нацелила свои длинные когти на его дворец. Тот, в котором его держали в клетке.
Спутавшиеся точно в клубок мысли заставили его измерять комнату шагами, а парень то и дело оказывался то у массивного стола, то у чёрной кровати с золотым балдахином. Комната была такой же тёмной, как его душа и мысли. Указательный палец невольно оказался затиснутым меж зубов, а когда Сонхун сам заметил, как сильно кусал его, рот заполнила вязкая жидкость с металлическим привкусом. Он отдёрнул руку, зашипел и, схватив со стола платок, приложил к кровоточащей ране, не переставая накидывать круги по комнате.
Всё, казалось, вот-вот пойдёт не по плану. Это ощущение опустилось ему на грудь, то и дело разливаясь ядовитым теплом внутри. Но запасного плана у него не было. Поэтому всё, что ему оставалось, — надеяться на лучшее.
А как только парню удалось протяжно выдохнуть и упасть на подушки, подперев затылок руками, тишину пронзил настойчивый стук в дверь. Он повторился вновь с новой силой, когда Сонхун так и не поднялся с кровати, чтобы выйти из комнаты и увидеть одного из гвардейцев тени. Что бы им не было нужно, они не вовремя!
— Избранный Пак, ваш отец снизошёл с небес, дабы поговорить. Не заставляйте его ждать, — тело точно обдали кипятком. Приход отца на землю не сулил ничего хорошего, в этом Сонхун мог не сомневаться.
Когда на землю спускается один из четырёх стражей пепла, кем бы они ни были, это значит лишь то, что у них есть вести. Плохие зачастую. И если сейчас его отец здесь, во Дворце Теней, это заставляло его задуматься, не сделал ли он чего плохого; не оступился ли. Его отец вознёсся, когда Сонхуну было семь. Его лицо не изменилось, седина не тронула волосы, морщины (за исключением тех, что он уже имел) не изменили его лицо, и он словно застыл во времени.
Обида до сих пор растекалась по венам, заставляя Сонхуна так плотно сцепить челюсти, что стоило удивиться, как ещё не рассыпались его зубы, когда он рывком поднялся с кровати и, покручивая золотой браслет на запястье, покинул тёмную комнату, глядя на удаляющуюся спину гвардейца. Последний раз, когда отец удостоил своим присутствием, был, когда тот собственноручно должен был нанести метку. Клеймо, как бы выразился парень, красовалось у него на бедре, являя собой не что иное, как герб Дома Пепла, заранее давая разочароваться и понять, к какому месту он будет принадлежать (подчиняться) на Небесах. Всё это — холодный расчёт его отца и желание держать сына рядом. И без того короткий поводок, что тот держал, собирался стать совсем ничтожным.
Казалось, кожа у костяшек пальцев готова была разорваться от натяжения, когда Сонхун сжал кулаки, увидев вдали тёмную фигуру. Отец не пожелал спуститься в привычном облике. Мужчина стоял посреди Дворца Теней, распугивая слуг и гостей, пока вокруг плясали тени и падал пепел, а за спиной, растянувшись от плеч до самого пола (настолько горячего, как предполагал Сонхун, что придётся вылить несколько вёдер воды на то место, где ступни соприкасались с камнем, дабы остудить его), виднелись крылья. Страж не потрудился и спрятать своё лицо. Ровно так же, как не особо трудился запрятать гнев, буквально разъедавший плоть, когда увидел сына. Так или иначе Сонхун не опустил головы, не склонился перед стражем в малом поклоне, а только и сделал, что поджал губы, ожидая, когда тот наконец скажет, что делал здесь.
— Не ожидал, что ты забудешь о манерах, сын, — Сонхун видел, как затанцевал огонь в глазах отца, а когда парень не ответил, это заставило того продолжить: — Слышал, у вас здесь неприятности. Мёртвый избранный. Кажется, хворь и вправду не особо разборчива — заражает всё подряд.
Было что-то в том, как старший выплюнул эти слова, что это звучало почти обвинением в сторону парня. Как будто он собственноручно заставил того избранного вступить в объятья смерти, и пусть они оба знали, что это не так.
— Ты пришёл сюда с вестью, страж пепла? — задирая голову и смотря свысока, прошипел Сонхун, не желая больше слушать болтовню отца.
«Если хочет читать нотации, — подумал он, — то пусть делает это на Небесах».
Тот нахмурил брови, и даже сквозь черноту теней Сонхун не упустил, как губы превратились в тонкую полоску, а брови окончательно сошлись на лбу. Страж не скрывал ни своего недовольства, ни гнева. Тени проходили между пальцев его руки, точно его ярость текла по ним, и тот вот-вот готов был обрушить всю её мощь на сына. Однако каким бы свирепым он не казался, страж не сделает этого. Ему нужен Сонхун в Небесном Царстве.
— Нет, — бросил он, отгоняя тени. Пепел взмыл вверх, падая вокруг стража. — Я пришёл с предупреждением, — пусть глаза его испепеляли Сонхуна, он говорил так, чтобы слышали все. — Твоё вознесение, сын мой, начнётся в полнолуние и завершится только тогда, когда луна окрасится в цвет крови. Запомни это, Пак. Не забывай, что это значит для тебя. Пройди испытание и присоединись ко мне на Небесах, где ожидает тебя вечность. Не оступись, порой, обрыв оказаться может очень близко, — и не удалось Сонхуну расспросить значение его слов, как фигура обернулась в тени и исчезла так же внезапно, как и появилась.
Что-то неприятное, отравляющие изнутри, осело в груди, когда парень развернулся на пятках и лениво поплёлся обратно в покои, то и дело всматриваясь в лица слуг, не желая обнаружить признаки заражения. Всё до единого в этой хвори заставляло его ненавидеть собственную безысходность. Что-то совсем тайное, крайне личное в нём, желало помочь, по крайней мере он мог бы постараться. Однако он так же не настолько глуп, чтобы верить, что мог спасти всех.
Если вообще мог.
Новый день начался с протяжного яростного крика. Крики такого рода никогда не значили ничего хорошего. Сонхуну было это хорошо известно. Он подорвался на ноги, как только мужской вопль повторился, выбежал из комнаты, по пути накидывая сорочку, не тратя времени на то, чтобы возиться с пуговицами. Преклонив слух, он гнал к источнику криков, стучал босыми ступнями по холодному камню, периодически отталкиваясь от каменных стен, дабы, запутавшись в ногах, не растянуться на полу. Сонхун видел разбросанные тазы с водой и одеждой, брошенные слугами, точно что-то до смерти напугало их, заставляя худощавые тела разбежаться по комнатам. Он гнал вперёд, то и дело подтягивая прямые штаны, что норовили остаться низко на бёдрах, словно желая, чтобы абсолютно все увидели клеймо.
Сонхун ступал босыми ногами по голому камню, морщась, когда вопли вновь разошлись коридором. Плотно сжимая хрупкую ткань сорочки, он повернул за угол, чтобы протиснуться между слугами и остановиться у одной из деревянных золотых дверей. А когда тёмные, почти чёрные глаза нашли тело, лежавшее точно в луже нефти, всё встало на свои места. Ещё один избранный. Мёртвый. Теперь не оставалось сомнений, что хворь добралась и до дворца, а некогда чистые души избранных одна за другой ступали на скользкую дорожку.
За глазами у Сонхуна что-то затрещало, в ушах загудело, и крик боли вырвался из горла юноши, когда голову заполнили яркие пейзажи и тёмные силуэты. Их голоса эхом отдавались в ушах, их крики, кажется, звучали прямо в его голове. Сонхун поднял руки к глазам, когда вспышки становились ярче, а ногти впились в кожу у висков, разрывая ту до крови. Но всё это оборвалось так же внезапно, как началось. Сонхуну потребовалось собрать всю свою силу воедино, чтобы встать с пола, отряхнуть колени и на ватных ногах, прислонившись к стене, вернуться в свои покои. Болезненное ощущение никуда не делось. Боль растекалась по его венам, наполняя сердце отравленной ею кровью, убивая его изнутри. Сонхун упал на стул рядом со столом, достал платок и приложил к опухшему глазу, вместе с тем, стараясь стереть полоски крови.
Служанка, кажется, вошла без стука. Или, быть может, это он не услышал её? Сонхун повернулся только тогда, когда низкорослая женщина опустила на стол поднос с водой и обезболивающим, а её озадаченные глаза глядели на лопнувшие сосуды в правом глазу избранного.
— Желаете принять горячую ванну? — только и спросила она, сминая белый фартук, словно обдумывала как могла помочь парню.
Служанка Ван всегда была такой. Став во Дворце Тени ему словно матерью, она, не боясь получить наказание, делала всё, лишь бы маленький Хун почувствовал себя здесь как дома. И у неё почти получилось. Почти. Сонхун до сих пор хранил в своём отравленном желанием власти сердце её доброту. Не забудет он и как менялась служанка Ван за все эти годы: как тёмные, цвета вороново крыла волосы, что та затягивала в тугой узел на затылке, пошли седыми пятнами; как доброе женское лицо украсилось морщинами, как голос стал тише, а взгляд — теплее.
— На самом деле, было бы замечательно, — стараясь звучать как можно мягче, юноша крутанулся на стуле, дабы поглядеть, как улыбка растянулась на её губах.
Служанка Ван энергично закивала, обещая, что ванна будет готова как можно скорее, и поспешила удалиться, прихватив обоих гвардейцев у двери, дабы те помогли ей донести вёдра с нагретой водой. Кажется, прошло не больше десяти минут, как в дверь несколько раз постучали, и после тихого ответа парня гвардейцы, держа по два ведра в руках, направились прямо вглубь ванной, желая как можно быстрее покончить с этим. Служанка Ван вошла внутрь только тогда, когда двое мужчин покинули покои. Она держала в руках небольшую мензурку, закрытую пробкой, а после протянула раскрытую ладонь Сонхуну, дабы тот взял мазь.
— Надеюсь, это поможет вам избавиться от боли и убрать зуд под глазом, — пролепетала она, а услышав тёплое «спасибо» от юноши, развернулась на пятках и ушла прочь.
Когда парень ступил в ванную, пар обдал лицо и щёки тронул почти незаметный румянец. Пар плясал над ванной, а в воздухе витал запах трав, которые Ван бросила вместе с солью. Не желая ждать и минуты больше Сонхун стянул сорочку, складывая ту на полочке у двери, избавился от штанов и за мгновение ока очутился в обжигающей воде. Наконец тело расслабилось, уступая мыслям.
Парень вытянул ноги, когда клубок спутанных мыслей вновь привёл его к короне. Сердце словно вспыхнуло синим пламенем, и это же пламя отразилось в его глазах. Не было больше ни боли, ни мучений. Не было ничего. Только цель. Сонхун уверен: в его силах сделать так, чтобы одна из пяти корон небесных домов оказалась на его голове. Дело оставалось за малым, конечно, если всё не пойдёт наперекосяк до того, как он окажется на Небесах. Пройдя испытание, уготованное ему вознесением, он станет Божеством, наделённым силой. Как будет покончено с этим и впереди его будет ждать вечность, Сонхун не собирался терять и минуты. Нужно было лишь только выбрать как поступить.
Паку, как и всем остальным, было известно о пяти Домах и пяти правителях. Дом Пепла и Теней, к которому, он уверен, его определят славился своими воинами — слугами тени, не оставлявших за собой поражений. Их правитель, говорят, поглощён чернотой, и лишь один его взгляд заставляет тьму плясать вокруг того, кто осмелится призвать к его гневу, а после те пробираются под кожу и мучительно сжигают каждую клеточку, превращая несчастного в пепел. Нет. Сонхун не столь глуп, чтобы встать на пути у собственного отца и правителя пепла и тени, если только, конечно, не желает быть испепелённым заживо.
Дом Ветров и Туманов, расположившийся на юге небесного царства, не представлял своего интереса для Пака не только потому, что корона была возложена на женскую голову, а ещё и с тех причин, что у дома почти не было власти. Насколько парень мог судить, их правительница могла призвать бурю, обрушить на врагов удушающий туман, однако этим её силы и ограничивались. Сонхуну же нужно было больше.
Упоминая о Доме Кошмаров и Иллюзий, табун мурашек пробегался по его спине, а когда речь заходила о его правителе, ужасном чудовище, олицетворением каждого вашего кошмара, каждый чёртов раз парень ещё долго не мог отделаться от липкого ощущения страха на теле. Он ненавидел себя за эту слабость, но свергнуть правителя Дома Иллюзий означало самим стать этим кошмаром, заняв его место. И пусть Сонхун убеждён, что данному дому, а тем более его правителю место в нижнем царстве, это не отменяло порядок вещей, что творились на Небесах. И не интересовало Пака то, как некогда прекрасный Правитель Ночи и сновидений стал таким, а все людские сны стали кошмарами, он видел то, что есть сейчас, и картина эта ему не нравилась. Определённо, не к этому он готовился так долго. Не для того, чтобы выполнять грязную работу, он страдал столько лет подряд.
Дом Льда и Серебра славился своими целителями. Поговаривали, лучше лекарей, чем там, не сыскать среди трёх миров. Сонхуну не хотелось бы это проверять на собственной шкуре. И несмотря на то, что о правителе их осталась всего пара заметок, кажется, парень где-то встречал, что сердце правителя подобно самому настоящему куску льда, а это шло в разрез с его планами. Так или иначе Сонхун не особо желал провести вечность окруженным целителями и только. Парень изголодался по власти, каждый участок его тела желал ощутить её, а Дом Льда не утолил бы его голода и на йоту.
Кажется, Сонхун точно не уверен, Дом Света и Пламени столетие тому сменил правителя. На место старого и слабого нутром, почти поглощённого собственной силой правителя пришёл молодой. Достаточно юный парнишка, чтобы вскружить ему голову, однако достаточно суровый, чтобы подумать об этом дважды. Посланники говорят, что за спиной их правителя танцуют лучи яркого света. Сонхун точно не знал, нужны ли они ему для защиты, или же — что определённо не сыграет ему на руку — сводят с ума любого, кто приблизится к ним, сначала ослепляя, а после пробираясь прямо в голову. Поговаривают, мучительная и долгая смерть ждала тех, кто захочет испытать их тепло на себе. Так или иначе правитель не занимал пост так долго, чтобы можно было сказать хоть что-то о том что станет с тем, на кого обрушится его гнев. Божества Дома Света и Пламени были стратегами с чистым разумом и твёрдой рукой. Этим они были похожи на него самого: воины как на поле боя, так и в бесконечной рутине, что каждую свободную минуту прикидывали возможные варианты событий, искали лазейки и в конце концов оказывались правыми. И всё это лишь подогревало интерес парня к короне этого дома.
Сонхун считал, что в его силах охмурить юного правителя, вскружить ему голову, добраться до самой сути, а после отобрать всё: корону, силу, власть. И парень хватался за эту мысль, прокручивая раз за разом в голове, когда губы расплывались в улыбке. Посмотри бы он на себя сейчас в зеркало, увидел бы, как рот растянулся в надменной усмешке, а в глазах чернее ночи заплясали бы искорки. Томное ожидание чего-то грандиозного растеклось внизу живота, когда он вылез из остывшей ванны, чтобы вглядеться в собственное отражение.
Когда полная луна стала отбрасывать свет на Дворец Теней, Сонхун сидел на кровати, облачившись в тонкую почти до самых лодыжек рубашку на голое тело, которое то и дело предательски подрагивало от холода. Так или иначе разум его оставался холодным. И пусть ему неизвестно каким уготовано ему испытание вознесения, парень не позволит неуверенности и страху окутать своё тело. Так же, как и не позволит оступиться. И несмотря на то, хотел он того или нет, слова отца, появившегося во дворце несколько дней назад, прокручивались в голове, точно загадка, которую тот отчаянно желал разгадать. Отчасти именно так и было.
Он умостился на мягких простынях, раскручивая браслет на запястье. Сонхун не знал чего ждать. Парень не знал ни времени, ни места. Как бы там ни было, за ним придут. Один из жрецов появится в дверях, как только луна зальёт своим светом всю комнату и зависнет на небе. Тогда и настанет его час. Сонхуну не нравилось гадать, каким уготовано ему вознесение, но и чувствовать давящие на грудь отчаяние парень тоже не желал. Поэтому к моменту, как комната стала заливаться серым светом, он рисовал в голове образ правителя Дома Пламени. И да простят его Боги, но все эти картинки, появившиеся в его голове, не имели ничего общего с целомудренными образами. А когда мысли завели его дальше дозволенного, юноша замотал головой, отмахиваясь от них.
К полуночи, когда луна остановилась высоко на небе, сердце парня застучало быстрее. Казалось, оно сделало кульбит в груди, когда дверь распахнулась, ударяясь об стену, и в тёмных покоях, освещенный лишь лунным светом появился жрец. Мужчина был низким сгорбившимся стариком. Его кожа показалась Сонхуну почти прозрачной, и когда мужчина двинулся вперёд, он, казалось, никак больше не мог развидеть этого. Жрец в чёрной, как само ущелье в долине пепла, мантии остановился возле парня, ожидая, когда тот встанет и последует за ним. Не проронив и слова, Хун поднялся с кровати и последовал за сгорбленной фигурой. Так и дошли они до храма в полной тишине, осторожно перебирая ногами по насыпанному дорожкой гравию. Жрец остановился у дверей. Он что-то сказал Сонхуну, но то ли дело было в сиплом тихом голосе старика, то ли в том, что парня так сильно удивило строение, которое, казалось, было построено здесь богами, однако Пак так и не услышал напутственных слов жреца. Он только и делал, что глядел на замысловатые узоры, вырезанные над тяжёлыми каменными дверьми, пока не услышал сначала пронзительный вой, а после точно топот войска.
Жрецы в красных мантиях с белыми накидками на лицах окружили парня, но это не вызвало у него страху. Сонхун преклонил колено, низко опустив голову, и десяток рук коснулись его спины. Пак сам и не понял, как они оказались внутри храма в одной из дальних, скрытых от чужих глаз светлых комнат. Он не двигался. Сонхун замер, точно статуя, как те, которые он видел в мёртвом саду. И дело было не в сковавшей его неуверенности, а в испепеляющем жаре жрецов, что прислонили свои руки к его телу. Жар усилился; жрецы засветились божественным светом. Сонхун видел это раньше: когда боль пронзала всё тело, когда глядел на мёртвого избранного. Так или иначе не успел он удивиться, как почувствовал, словно сгорало изнутри в тот момент, когда собственное внутреннее ядро (небольшая жемчужина, в которой была вся его сила), поддерживаемое белым светом, не запарило перед глазами. А после ничего больше не имело значения.
* * *
Густой туман пробирался под одежду, холодя кожу. Юноша развалился на холодной земле, усеянной травой, стискивая в руке ножны одного из острых клинков, выкованных искусными мастерами. Сонхун не приходил в сознание, когда жизнь — всё так же, как и опасность — кружилась вокруг него, чтобы, как только глаза его распахнуться, разлететься прочь, оставляя вокруг лишь туман. Собственные веки Сонхуну казались тяжёлыми; он хотел было разлепить глаза, вскочить на ноги, готовясь отмахиваться от всех, кто встанет у него на пути, однако тело не слушалось. Прошла, казалось, вечность, прежде чем ему наконец удалось раскрыть глаза, встречаясь с густым белёсым туманом. Тот играл с ним, словно был живой: расступался, указывал на тропу, а после вновь тянулся своими щупальцами к его лицу, оставляя за собой лишь непроглядную белизну. Сонхун перекатился на спину тяжело дыша, словно если бы только закончил поединок, от которого зависела бы его смертная жизнь во Дворце Теней. Место под сердцем ужасно ныло. Сонхун был уверен: жрецы извлекли его ядро лишь для того, чтобы после, как закончится испытание, наделить его силой и вернуть обратно, однако как бы там ни было, тень сомнения всё равно вцепилась в его горло, обвивая петлю вокруг шеи. Ему не известно, сколько он пролежал так на влажной траве, окутанный туманом, тем не менее определить, что это за место и какова его задача, оказалось заданием непосильным. Паку не хотелось бы слепо следовать за живым туманом (частичкой силы Дома Ветра и Туманов), опасаясь, что тот мог быть коварен. Юношу сотрясал холод, и тем не менее он был рад, даже отчасти благодарен, что на нём не было его смертных одежд. Он нашёл себя лежащим на земле в чёрном одеянии, названия которому он не знал, с красным верхом и длинной прямой тёмной юбкой. Вся конструкция была закреплена туго затянутым поясом, а ноги согревали тёплые ботинки — слава всем существующим Богам — как раз по размеру. Сонхуну с шипением от острой головной боли, пронзающей место за глазами тысячей иголок, удалось подняться и твёрдо стоять на ногах. Парень огляделся, но всё, что было на расстоянии вытянутой руки, исчезало в поглощающем густом тумане. Юноша застыл во мраке без единой подсказки и намёка на то, как поступить дальше. Пак не знал этого места, а даже если бы оно и было ему знакомо, что маловероятно, он бы не смог понять этого, тем не менее — хвала богам! — он провёл несколько лет за непрерывным чтением о мире, в который собирался ворваться, и знал кое-что о окружавшем его тумане. И основным, в каждом писании, было не доверять ему. Так он и собирался поступить. Слова отца, брошенные перед самым уходом, непрошенно врываются в голову, и Хун не мог не думать о том, что в них таилась подсказка и вместе с тем предупреждение. «Не оступиться». На самом деле это могло значить что угодно и выяснять, чем именно оно было, Сонхун особо не желал. Рука Пака невольно потянулась к клинку, и уже через мгновение он с протяжным свистом был выужен из ножен. Туман двинулся к оружию, и Сонхун повёл рукой, рассекая того. Дымка точно отступила назад, а немного подождав, вновь двинулась к Паку. Щупальца тумана обвивались вокруг его клинка, закручивались и ползли вверх, пока не коснулись его пальцев, а после и золотого браслета на его запястье. Пак хотел было отступить, но стоял смирно, завороженно наблюдая за частичкой божественной силы. Щупальца осторожно коснулись тёплого кольца на руке юноши, как будто опасаясь, что притронься они к нему, то обожгутся, и не поползли дальше вверх по руке. — Что же ты хочешь этим сказать? — слова шёпотом сорвались с губ сами собой. Не то чтобы его сильно удивила непроглядная завеса, что была живой, но было что-то завораживающие во всём этом; что-то такое, что сбивало с толку. Туман запрыгал на его руке, щекоча кожу, обвиваясь кольцом на запястье. Сонхун осторожно потянулся второй рукой к золотому украшению, и пелена отступила, кружась вокруг юноши. Он аккуратно стянул с запястья слегка поблёскивающий во мраке браслет, боясь, что тот рассыпется на миллионы мелких частичек и ускользнёт сквозь пальцы. Сонхуну не пришлось долго глядеть на украшение, чтобы вспомнить, что на самом деле оно для него значило. Его мать была той, кто в первый и последний раз разбила сердце одного из четырёх стражей пепла, и вскоре поплатилась за это своей жизнью. Её образ с каждым годом ускользает от парня, и теперь, вероятно, ему уже и не вспомнить как выглядел человек, любимый всем сердцем, до того, как правитель Дома Пепла и Тени не разрушил её душу своими собственными руками. Именно поэтому, и ещё ряду причин, он ненавидел себя за то, что не мог отказаться от роли избранного. Именно поэтому он так ненавидел правителя пепла. В его глазах он и его страж навсегда останутся монстрами в божественной шкуре. И ничего не могло изменить его мнения. Это простое украшение досталось ему от неё и вплоть до самого вознесения он и думать не мог, чтобы снять его с руки. За столько лет кожа под ним побледнела и, казалось, без золотого ореола на кисти Пак потерял часть себя. Так или иначе если для того, чтобы получить желанную власть, ему необходимо пожертвовать чем-то дорогим, то воспоминания и это украшение — первое, что он отдаст не сопротивляясь. Возможно, и прошли десятилетия с момента её кончины, однако рана в его груди изо дня в день кровоточила, и если для того, чтобы покончить с этим, освободиться от тянущей его вниз слабости, нужно избавиться от всего, он сделает это. Сонхун держал браслет в руке, а после, скрипя зубами, разжал пальцы, выпуская предмет, не зная, чего ожидать. Ему нужны ответы. Он не мог оставаться здесь вечность, ожидая не пойми чего. Украшение упало в траву, и что-то зашипело у парня под ногами. Поначалу звук этот был тихим, но после разошёлся во все стороны, и Пак невольно дрогнул. Он вцепился рукой в эфес клинка так, словно от этого зависела его жизнь. Земля задрожала, туман сгустился и кровь прилила к лицу Хуна, когда яркий свет пронзил туман, указывая путь. Пак застыл в замешательстве. Был ли это ответ, которого он ждал? Был ли этот свет тем, что поможет найти ему выход отсюда? Направит ли этот свет его в правильное направление? Вопросы один за другим крутились в его голове, когда парень мотал головой из стороны в сторону, не зная, что хотел найти. А когда ничего так и не выползло из удушающего тумана, он со свистом опустил клинок, борясь с тем, чтобы прикрыть глаза. Шумно выдохнув, он вернул клинок в ножны и ступил за светом. Туман Дома Ветра был обманчив. Поговаривали, что он нашёптывал путникам страшные вещи, сводил с ума, овладевал их разумом, и только те, кто смогут противиться ему, пройдут испытание. На самом деле, Сонхун бы отдал всё, чтобы узнать, почему именно это испытание уготовили ему Боги. Хотел бы и он знать, делал ли всё правильно, чтобы завершить его. Пак потерял счёт времени, следуя за тонким лучом света. Завеса расступилась, наблюдала за ним, словно выжидая подходящего момента, чтобы атаковать его разум. И Сонхун не сомневался, что это лишь вопрос времени, когда сотворённое божественной силой предпримет попытку сбить его с пути. Сонхун старался не думать о том, как сильно кружилась его голова, как в животе завязывался узел, так же как и старался не думать о том, когда он, наконец, найдёт отсюда выход. Если вознестись значило оставить всё то, что тянуло его душу в бездну, то оставив последнее, чем дорожил, далеко позади, Пак был уверен, что это именно то, чего от него хотели. Но раз он всё ещё рассекал туман, он ошибся. Силы покидали его с каждым шагом. Ноги становились ватными, глаза застилало пеленой, и что-то болезненно запульсировало за ними, и тогда в голове возник чужой голос. Он только и делал, что кричал ему остановиться, однако Пак, считая, что поддался чарам тумана, не слушал его, делая шаг, второй, третий. «Здесь ты не найдёшь ничего из того, что ищешь, — в глазах потемнело, резкая боль пронзила голову. Сонхун так и не понял, как опустился на колени, как выронил клинок, как схватил себя за волосы, крича и извиваясь, но когда всё померкло, единственное, что он мог видеть — до боли в сердце знакомую фигуру. Она двинулась к нему, окружённая тенью, и ком подступил к горлу Пака. — Не здесь, только не здесь. Ступай дальше, отыщи свою судьбу, следуй за светом. Он приведёт тебя туда, где тебе место. Не здесь ответы, что нужны тебе». Сонхуну показалось, что он в самом деле ощутил тёплую руку на своей спине. Но когда он раскрыл глаза, перед ним не оказалось ни силуэта ни чего-то ещё. Туман расступился, указывая ему на ошибку, которую тот чуть не совершил. Сонхун стоял на коленях у самого обрыва. Сердце заплясало в груди, когда он смотрел вниз, не видя ничего кроме тьмы. Сделай бы он ещё шаг, то стал бы её частью, и никому не известно, что было бы дальше. Нервный смешок сорвался с губ Пака, когда он осторожно развернулся, чтобы увидеть за спиной луч яркого света. Как бы он не пытался, всё никак не мог вспомнить, как сошёл с пути. Он отыскал клинок прежде, чем подняться на ноги. Сонхун не сомневался: испытание не завершилось и ему ещё было что искать. Одно для него осталось неясным: кем был этот силуэт, чей был голос, не давший ему сорваться. Он рылся в своей памяти, желая найти ответы на вопросы, но все его попытки сделать хоть что-то были тщетны. Пак не знал, как далеко от места, где всё началось, ровно так же, как и не знал, не ходил ли он по кругу. Этого бы ему хотелось меньше всего. Сонхун миновал реку, в которую ступил не глядя, так и проходя её, даже не стараясь найти других способов оказаться на другом берегу. Ему бы следовало знать насколько глуп был этот шаг, но так как его не утащили на дно, он пошёл дальше. Тропа больше не казалась ровной и больше походила на утёс, когда тени стали сгущаться, а вдалеке со всех сторон слышался вой. Парень уверен, ни к чему хорошему это не приведёт, но не единый мускул лица его не дрогнул. Не обращая внимания на усталость, юноша прибавил шагу, надеясь, что на правильном пути и всё же найдёт то, что нужно. Боль в груди заменилась сладким ощущением скорой победы. Сонхун уже воображал возложенную ему на голову корону. Сонхун остановился тогда, когда туман впереди него рассеялся. Только сейчас он смог понять, что стоит внутри скалы, почти такой же мрачной, как и его сердце. Пак завертелся по сторонам, не зная, что искал. Вой за его спиной повторился вновь, стены затряслись, и теперь парень убедился, что это не просто вой волков. Это было что-то больше, чем знакомые ему животное. Что-то сильнее, громаднее. Что-то, Пак не сомневался, что накинется на него, желая покончить с ним. Стук лап и скрежетание когтей о породу под эхом разносились у Сонхуна в голове. Пак выудил клинок, откидывая ножны в сторону, желая освободить руку, когда в тумане появились красные пламенные глаза. Сомнений не осталось; эта громадина из меха и костей, мышц и острых зубищ — проделки Дома Кошмаров и Иллюзий. Сонхун поморщился и сжал эфес сильнее. Он не был уверен в том, должен ли избавиться от иллюзии, однако если та нападёт, он без раздумий бросится в бой. Пак почувствовал, словно воздух вокруг него завибрировал. Определённо, всё это было не к добру. Юноша неосознанно ступил назад, когда существо рвануло в его сторону, тяжело дыша. Сонхун бросился к стене, стараясь как можно детальнее изучить противника. Его клинок со свистом рассёк туман, когда парень крутанулся, оказываясь за спиной существа. Дом Кошмаров изрядно постарался. И сколько же сил уходило у правителя на поддержание столь большой иллюзии? Сонхун часто задышал, когда увидел собственное отражение в налитых кровью глазах кошмара. Пак не знал, что должен делать. Ему нужно время, чтобы решить. Отталкиваясь от стены, он старался прислушаться к зову сердца, при этом игнорируя разум. Сонхун взмахнул клинком, раскрутился, уворачиваясь от острых клацающих зубищ. Боль пронзила грудь, когда кошмар поднял лапу, и его когти задели сонхунову грудь, разрывая одежду и плоть вместе с тем, невольно заставляя вообразить, что было бы, вонзись острые когти чуть глубже. Изо рта Пака вырвался не то стон, не то крик отчаяния. И ему потребовались все силы, чтобы не упасть и принять поражение. Возможно, Сонхуну показалось, однако он вновь увидел силуэт. Тот прятался в тени, а голос снова и снова появлялся в голове. Парень точно не уверен, что было сказано, но одно он разобрал точно: ему не нужно убивать кошмар, чтобы победить его. Ему нужна его сила, а вот как её пробудить — оставалось загадкой. У него не было времени думать о том, кем был тот, что так сильно хотел, чтобы парень прошёл испытание. Юноша взвыл вверх, раскрутился в воздухе, и раны защипало с новой силой. Сонхун занёс клинок дугой над головой, и когда опустил его, железо зацепило спину кошмара, и кровь брызнула на стену. Не теряя времени, Хун двинулся по кругу, пока животное скулило. Что-то завибрировало в груди и его руки задрожали. Казалось, он в самом деле чувствовал, как кожа на груди соединялось воедино, как срастались сначала мышцы, как появлялась розовая кожа. Сонхун потянулся рукой к груди, точно не веря своим глазам, провёл по новой коже, толком не понимая, что это было. Юноша был настолько ошарашен, что не заметил, как клинок выскользнул из рук и звякнул об пол. А когда обнаружил несущийся на него кошмар, было поздно хвататься за оружие. Сонхун пригнулся, бросился к стене, уворачиваясь от огромного яростного животного. Ему даже показалось, словно всё тело разрывалось на части, когда голова ударилась об стену. Тяжело дыша, хрипя проклятия, Хун наблюдал, как кошмар встал на задние лапы, а когда обрушил передние на землю, та задрожала. Слух пронзил яростный не то вой, не то рычание. Сонхун, пользуясь моментом, ринулся вперёд, схватил острый клинок, а когда сделал выпад, железо не пронзило шкуру кошмара. Острый клинок словно обвило тенями, и те, завиваясь в причудливые формы, засияли уничтожающим всё вокруг светом. У Сонухна спёрло дыхание. Ему не верилось, что это сделал он. Кончики пальцев защипало, и когда он поднял руку, вокруг неё заплясали тени, которые оканчивались молниями. Что-то подталкивало его попробовать одну вещь: глядя на руку, он представил дракона. Представил, как массивные лапы останавливаются рядом с ним, а когда распахнул глаза, слева от него, окружённое туманом, стояло чудище, которого он создал сам. От чешуйчатого тела паутиной замысловатых узоров расходились молнии. Сердце упало в пятки Пака. Он читал о таком раньше. Читал, что на территории Дома Пепла и Теней существовали воины, создававшие из теней убийц, не знающих пощады. Но за свою жизнь он никогда не слышал о том, кто смог бы овладеть молниями. Губы растянулись в улыбке, когда кошмар заскулил, словно щенок, прижавшись к стене. Пальцы Сонхуна затанцевали в воздухе, и рептилия, дёрнув хвостом — Пак назвал бы это больше хлыстом, — медленно двинулась на кошмар. Сонхун заликовал от победы, что, казалось, буквально наполнила каждый участок его тела в тот момент, когда кошмар испарился, оставляя висеть в воздухе небольшую коробочку. Пак повёл рукой, и рептилия растворилась в воздухе так же внезапно, как появилась. Туман расступился, когда он шагнул вперёд, протягивая руку к левитирующей коробке, но так и не взял ту в руки. Шорох раздался за спиной Сонхуна, и он повернулся навстречу звуку. Свет ослепил Пака, когда перед ним появилось семеро фигур. — Избранный Пак Сонхун, — спокойный женский голос настиг слуха парня. Девушка вышла вперёд, протягивая руки, и Хун попятился, вызывая улыбку на её лице. — Ваше испытание завершено. Вы прошли столь долгий путь, и сердце ваше всё ещё чисто, — это заставило Сонхуна задуматься, а знали ли они, что сердце его желало власти. — Вы отправитесь на Небеса и станете частью Дома Тени и Пепла, откуда и начнётся вечность. Сердце Пака замерло. Девушка приложила тонкую холодную руку к его груди. Он озадаченно глядел на неё, и когда та натянула фальшивую улыбку, весь мир залился светом. Но Сонхун ещё не знал: вечность — это слишком долго.
