Охотничий инстинкт

— Надумал заблудиться в себе? Я с тобой, — взялся за свои элегантные шуточки Гробовщик. — Нам в другую сторону. — Конечно в эту. Грелль бежал впереди, игриво оглядываясь и подразнивая его. — Дервен сказал, что озеро на востоке. Там встаёт солнце. А оно сейчас позади нас. Находишь взаимосвязь, маленький следопыт? Дождавшись, когда Грелль опять повернётся, мужчина раздул одуванчик прямо ему в лицо. Парень гневно выдохнул носом и, убедившись, что под ногами нет никакого оружия возмездия, кроме травы, гордо повернулся и пошёл вперёд быстрым, яростным шагом. — Пусть твой Дервен сам идёт на своё озеро, — с вызовом фыркнул. — А у меня идея поинтереснее. Дойдя до леса, Грелль вспомнил их первое утро здесь, и весёлое настроение разбавила тревога. Некоторое время шёл неспокойно, старался не смотреть наверх и ровно дышать, бдительно прислушиваясь к своим ощущениям. Привыкнув, нерешительно остановился у дерева, сплошь покрытого оспинами лишайников. Попробовал на ощупь кору: твёрдая, бугорчатая, пораниться о неё — раз плюнуть. Прислонился щекой, закрыл глаза и на миг обомлел. Что это?.. Изнутри, из самой сердцевины, неустанно струилось, пульсировало что-то тёплое, живое, питало необъятную плоть дерева. Будто под толстым панцирем коры билось живое сердце. Снова разыгралось воображение? Всё вверх и вверх вела отлогая тропинка, глухо заросшая папоротником, крапивой и золотарником, мохнатые веточки которого клонились к земле, облепленные пчёлами. Грелль прыгал по мшистым валунам, перескакивая через глубокие вымоины, сереющие болотным подзолом. И беспощадно вспарывали землю корявые корни дубов, соблазняя зацепиться о них ногой и упасть. Но тело позабыло человеческую усталость и неловкость. Не труднее, чем прыгать по натянутой сетке, на какой тренировались в академии. И в скором времени, с победоносным видом поставив ногу на камень, Грелль смотрел вниз. Болото не выглядело страшным. С вершины — живописная поляна, простёршаяся на необозримые мили. Но сочная зелень травы тонула в тени двух сближенных холмов. И чёрными дырами мутнела недвижная вода. — А ты не задумывался?.. Если тебе посоветовали куда-то не ходить, может, это сделали не случайно? — прозвучал в шею вежливый, с тонким, но узнаваемым ехидством, голос Гробовщика. — Я тебя умоляю! Этот старик смеётся над нами. Не хотел бы, чтоб мы узнали что-то эдакое, страшное, секретное, не упоминал бы о болоте вообще. Но он же целую легенду сплёл. Всё равно что запретить отпирать комнатку, в которой хранишь трупы бывших жён, однако дать от неё ключ. Просто нечем более заинтересовать туристов, — сделав умное лицо, рассудил Грелль. — И потом, если там что-то и есть, оно опасно для людей, но мы-то… не люди, если ты не забыл. Произнеся последние слова, эпатажно поднял голову и поправил волосы. Увы, на возмутительно прекрасной физиономии опять возникла трогательная улыбка, обращённая к глупому ребёнку. Мужчина взял лицо Грелля в ладони. — А ты, конечно, знаешь, мой маленький жнец, что опасно для тебя? — А я, конечно, знаю, — закатив глаза, передразнил его голос. — Демоны и… Чёрт, не знал, что ещё. Ну почему этот умник-философ всегда так ловко затыкает его за пояс?! — Вы, если хотите, продолжайте вспоминать опасности, сэр Бесстрашный Отступник, а я спускаюсь. Быстрый выход из любого затруднительного положения. Грелль нарвал листьев папоротника и сделал себе из них юбку, как у лесных дикарей. — Ох, ну ты задачу поставил… У меня голова немолодая, память несвежая — всех опасностей так быстро не вспомню. Посему сдаюсь, приношу извинения и обещаю преданно сопровождать вас, моя храбрая леди, — донёсся вскоре негромкий голос покаяния. — Оружие не складываю — вдруг пригодится защитить вас. Иль от вас защититься — зависит от ситуации… Какая прелесть. Через болото был перекинут старенький деревянный мост, местами совсем сгнивший, что торчали одни острые, безжалостные колья, почерневшие от сырости и тины. Не дай боже упасть — проткнёт насквозь. Грелль раздвинул заросли осоки, проверил его ногой: шатается… Ботинки медленно утопали в вязкой, пузырящейся грязи. Вокруг стояла такая тишина, что Грелль слышал только чавканье обуви да собственное сердце. — До того берега — чуть больше двадцати ярдов. Наверное… — прикинул он. И на всякий случай кинул камень, что, булькнув, скрылся под колыхнувшейся тёмно-зелёной водой. Мышцы заныли, наливаясь неуютной тяжестью. Будто невидимая сила придавливала к земле. Грелль подпрыгнул: таким грузным показался прыжок, а болото — таким необъятным… Странные дела. Наверное, просто занервничал. Повернуть назад — глупая мысль. Ещё не хватало прослыть трусом перед мистером Я-само-совершенство. Гробовщик тоже не намеревался идти домой. Даже нашёл две какие-то длинные палки и подал одну Греллю. Это ещё зачем?.. Трухлявое дерево дрожало и проседало под ногой. Грелль болтался из стороны в сторону, чувствуя себя чёртовым канатоходцем. Смотрел вперёд. Почти не дышал. Дойдя ровно до середины, остановился перевести дух. Шире расставил ноги, дабы удержать баланс. Рефлекторно ухватился за иву, одиноко торчащую из воды. Дерево тоскливо заскрипело тощим, надтреснутым до сердцевины стволом. И над болотом хищная птица лунь кликнула голосом, похожим на скрип дерева. Рука дрогнула, неудачно сжала палку — та соскользнула с кочки, ушла в глубину. За миг до падения увидел позади пень, расщеплённый острым концом. Зажмурился. Представил, какую боль предстоит испытать. По щеке хлестнул хвост гладких, белых волос. Сильные мужские руки подхватили за талию. И Грелль, вероятно, спасся бы, если б не собственная глупость — странная реакция заставила оттолкнуть, замахать руками, безвозвратно потерять равновесие. Небо, деревья, камышовая зелень — всё пронеслось со скоростью киноленты и, оборвавшись, исчезло во тьме. Не успел набрать воздуха. Падение, отключившее от реальности. Вторая смерть. Головой в бездну, в студёную черноту зловонной болотной воды. Не больно. Холодно. Нестерпимо холодно. И камнем тянуло вниз, вниз, в непроглядную, мертвенно-ледяную глубину. И шнурок с подвеской впивался удавкой под кадык, избывая остатки сил. Поначалу даже смирился, готовый через минуту-другую спокойно замёрзнуть во сне. Но почувствовав жизнь, не покинувшую тело, перевернулся, звериным усилием ударив по воде руками и ногами, отчаянно рванул на полосу небесного света. Схватившись за выступ моста, подтянул себя, лёг на него грудью и только тогда задышал, кашляя и отплевываясь сгустками тины. Мужчина обхватил его за плечи и вытащил. Мокрый с головы до ног, весь в склизкой грязи, в траве, с зелёной дрянью в волосах, наполовину потерявший свою юбку дикаря. Именно в таком виде, мать его, всегда хотелось предстать перед безупречным красавцем-отступником! — Как по мне, сейчас ты выглядишь даже более… органично. Стал ближе к природе, на русалку похож, — попробовал утешить Гробовщик, убирая мокрые пакли с его лица. — Иди ты!.. — мотнул головой Грелль. Очень хотел зачерпнуть поганой грязищи и запустить ему в лицо, чтоб уравнять счёт. Перебравшись на злополучный берег, сел на траву и принялся выливать из ботинок воду. И в остывший разум вернулось воспоминание, вырванное несколькими минутами назад. Нет, он упал неслучайно. — Меня кто-то столкнул, — пробормотал, глядя под ноги. — Там, на этом чёртовом мостике… — Это не я. Честное слово. Дурацкое его хихиканье сейчас пришлось совсем не к месту. — Я не говорю, что это ты, дурень! — вскинул голову парень и схватился за шею сзади. — До меня кто-то дотронулся. Вот, я помню руку… здесь. Чья-то рука! Она держала меня! Так и знал, что не воспримет всерьёз. — Мой лисий зуб!.. — в горьком отчаянии вскрикнул, заметив потерю дорогой сердцу безделушки. — Зато пеленгатор на месте! Прелесть! Лучше не бывает! — Я достану тебе новый. Уверен, Дервен их продаёт и даже рад будет сбыть ещё парочку. — Не хочу новый… Готов был разреветься. Но обида мгновенно улетучилась, когда Грелль посмотрел на противоположный берег. — Что?.. Что за дерьмо? — ругнулся он просевшим голосом. Вскочив, лихорадочно оглянулся. — Мы ведь оттуда… отсюда пришли. Тот склон… Ты видишь?! Мы видели его напротив, когда спустились к болоту. А этот… Он должен быть сейчас у нас за спиной!.. Самому стало дико. Бред. Абсурд, который просто нельзя выразить человеческим языком. — Всё верно. Если мы повернёмся лицом на восток, он будет у нас за спиной, — ничем не удивлённый, согласился Гробовщик. — Но что в этом противоестественного? — Да какого чёрта ты дурака валяешь?! — сорванно заорал Грелль. — Плевать на твой восток и запад! Мы спустились, а теперь… как будто бы не спускались! Как в грёбаном зеркале. Ты что, не видишь! Господи, но не спятил же я… Мужчина крепко, но осторожно обхватил его за плечи и вцепился строгим взглядом в глаза, предупреждая попытки вырваться. — Успокойся. Твоё душевное состояние пока нестабильно, и ты лучше моего это знаешь. Все холмы здесь похожи, а у тебя просто аффективная иллюзия — у молодых жнецов это бывает. Знаю не понаслышке. Одна обида наложилась на другую. А это последняя капля. — Состояние нестабильно… — тихо, с холодной злобой в глазах повторил парень. — Не волнуйся, я не забыл, что ненормальный: они напоминали мне об этом каждый день. — Он сморщился от фантомной боли, пронзившей сгибы локтей. — Просто наивно предположил, что ты… Такой же, как я, ненормальный. Усмехнулся сквозь слёзы, но не успел отвернуть лицо, как настойчивые руки поймали, погладили успокоительной прохладой по пылающим щекам. — И наверное, именно поэтому я здесь с тобой. Приободрённый, Грелль с разбегу запрыгнул на высокое дерево на вершине холма, проворно цепляясь за крепкие ветки, влез на самую верхушку. Всю ярость, достигшую кипения, выпустил в этом зверином броске. Но посмотрев с высоты на лес, едва не сорвался вниз. Невиданное в самом сладком сне зрелище приковало взор. Мираж? Обман зрения? Очередная аффективная иллюзия? Поудобнее обхватив локтями толстую ветку, смотрел и не мог оторваться. Боялся моргнуть и разрушить, спугнуть эту сказку, которую, наверное, создал сам. Западный склон круто обрывался в скалистую пропасть, а в глубине её, в разломе, пестреющим травой и цветами, курилось озеро. Лучи солнца, тонкие, дрожащие, как струны арфы, пронизывали туман и, перекрещиваясь в воде, разрывались ослепительным взблеском. Берег пестрел от бесчисленных оттенков травы. Целая палитра зелёных акварелей.! Поспешил слезть на землю и вскоре величаво стоял на краю обрыва, выпятив грудь и заложив руки за спину. Дервен не говорил, что за болотом есть озеро. Но может, он и не знал? Так и есть. Это их мир. Ненормальный волшебный мир, открывшийся только для них двоих. Это сон. Это самый прекрасный сон. — Ну.? Теперь не скучаешь? — пытливо промурлыкал Гробовщик, укладывая мягкую голову ему на плечо. — Я-то? Насколько помню, это ты не хотел ехать! — с чувством доброй мести напомнил Грелль. Падение. Камнем. Слишком стремительно, чтобы обдумать, отступиться. С мелькнувшим осознанием, что вдребезги. Не расцепив руки. Прыжок. В конечность, сменённую новым началом. Расколов грудь, чтобы дать вырваться распирающему крику. Радости. Сердцу. Оглушительно. Вровень природным силам, сместившим элементы души. Полёт. Возможный во сне, но не в жизни. Вселивший детский восторг от чувства невесомости. Грелль упал на траву, на сей раз специально — мягко, дурашливо, как игривый котёнок. Энтузиазм одолел привычное стремление выглядеть элегантно и красиво. Но приутих, когда Грелль, подойдя к воде, остался в одной рубашке. Длинная и мешковатая, она сейчас была последней, ненадёжной преградой между телом и неукротимым мужским влечением. Бросил застенчивый взгляд через плечо: Гробовщик не пялился, не смущал. Просто спокойно расстёгивал свой макинтош. Одна пуговка, другая… Медлительно, оттягивая тревожный момент. И так же медленно рубашка соскользнула с плеч. Круглые камешки, ювелирно сглаженные водой, всё равно причиняли боль нежным, не привыкшим ступням. Озёрная гладь, чище бриллиантовой грани, чуть заметно зыбилась от осторожных шагов. Дно цвета сине-зелёного мрамора резко обрывалось в бьющую ледяными ключами глубину. Изо рта шёл пар, в воздухе стоял запах студёной свежести гор. Но вода не пронизывала холодом, а ласкала, смывала болотную гниль, успокаивала, благотворно пропитывая усталую кожу, как молоко. Грелль расслабился и, у самого края омута поднявшись на кончики пальцев, поднял руки и упал в эту бездонную прозрачность, ласково принявшую гибкое, свободолюбивое тело. Вода не щипала глаза, не затекала в ноздри, не затрудняла движений и не возбуждала природный человеческий страх удушья. Это так же прекрасно, как и летать. Вольно распластав руки и ноги, довериться слабому озёрному течению. Грелль перевернулся на спину, открыл глаза и, как сквозь ясное стекло, увидел берег, одинокую сутулую иву, струившую в озеро водопад ветвей. И кто-то видел его… Нет сомнений, кто-то смотрел. В глаза. Следил. Человек? Зверь? Нечто, не обретшее ни формы, ни видимости. Но присутствие его ощущалось в воздухе, в воде — повсюду. Близко. Ближе. Оно двигалось прямо навстречу! Настойчиво тянулось. Хотело схватить! Грелль начал брыкаться, позабыв себя, вдохнул, и грудные мышцы свело жгучим спазмом в попытке освободить лёгкие. Чьи-то хваткие руки (или лапы?..) стиснули за плечи до того технично, что защищаться стало абсолютно невозможным. — Тихо, тихо. Это я. Успокойся. Тише… Гробовщик похлопывал и гладил по спине, помогая откашляться. Когда же наконец эта шизофреническая дребедень оставит его мозг в покое? Мужчина удобнее взял его на руки, чтоб не осталось выбора, кроме как обхватить руками за шею, теснее прижаться к прохладному и мокрому, словно русалочьему, телу. Аккуратно уложенный на травянистый берег, парень застенчиво скрестил ноги и прикрыл обеими ладонями то, что по-прежнему напоминало о собственной неполноценности. Поднял голову, с трепетным обожанием прикасаясь взглядом к каждому дюйму мужского тела. Гробовщик стоял перед ним, немного отставив колено, и выжимал серебрящиеся от влаги волосы. В подобной позе стояли древнегреческие атлеты, которых Грелль видел в атласе мировой скульптуры. Однако фигура Гробовщика оказалась более утонченна и хрупка, и это немного усмиряло волнение. Волосы упали с плеча, слегка прикрыли дрогнувший орган. Как стыдно, как страшно и (что за безумное противоречие?!) как сильнó искушение задержать там взгляд… Напряжённо прикусив губу, Грелль без омерзения наблюдал, как гармоничные пропорции достигают своего пика. «Будет больно. Очень», — прояснело понимание, от которого всё сжалось внутри. Но физическую боль Грелль считал меньшим злом, которое могло бы помешать. Верил, что стерпит. Заставил бы себя стерпеть! Ибо хватит. Хватит строить из себя болезного неженку. Сейчас или никогда. Даже облизнулся, чтобы выглядеть как можно бесстыднее, назло своей неуверенности. Но Гробовщик заметил неладное в его лице. — Прошу прощения, леди, за мой… непотребный вид, — пряча глаза, виновато пробормотал он сквозь улыбку. Опустившись на колени, поравнялся с Греллем взглядами, положил руки перед собой, как бы давая понять, что ничего дурного не замышляет. — Ну что? О чём задумался, душа моя? — сказал тихо, близко, нежно, одним дыханием, чтоб не спугнуть. Так сдувают мотылька, опьяненного цветочным духом. Не пытался поцеловать, не тискал, не кривлялся в желании выглядеть сексуальнее, чем есть. Оставаясь недвижно-холодным на лицо, взял за руку, поднёс к губам. Не прижимал — только трогал дыханием. — Не концентрируйся на том, что тебя сейчас беспокоит. Отвлекись на что-нибудь. На запахи. Их здесь так много, не правда ли? А ещё звуки. Слушай мой голос. Можешь закрыть глаза — так будет интереснее, — околдовывал своим изумительным голосом. В перерывах между словами поочерёдно целовал подушечки пальцев. Грелль послушно опустил веки. К запахам не надо было прислушиваться. Они окружали во всём многообразии, близкие и понятные. Трава. Она пахла свежо и скромно, совсем не так, как в знойный полдень. Земля, сырая, увлажнённая утренним озёрным туманом. Когда-то Грелль сравнил бы этот запах со смертью, но теперь… Он не знал запаха, заключавшего в себе столько жизни, обильной и плодоносной. И горький мёд вереска, такой одичалый, вот-вот готовый утонуть в тумане. Голос, сотворённый всеми этими ароматами, вторгся в душу: — Знаешь… На твоём теле столько чувствительных мест. Вряд ли поверишь, пока сам не узнаешь. Правда, сотни. Например, вот здесь… Губы нашли самый центр ладони, влажно коснулись. Кончик языка пощекотал. Грелль не сразу понял, что вторая рука более не прикрывает срамное место… Воспротивился, но уже вяло, остатками волнения, засыпающим внутренним «я». Чужое дыхание (или ветер?) подуло на раскрытые ладони, взбудоражило доселе неведомые органы чувств. И сладостное тепло неторопливым потоком заструилось по крови — от ладоней к плечам, по животу, вниз, достигло самого сокровенного. Мужская природа, пока нестабильная и непрочувствованная, распускалась, как расцветает дикорастущий цветок. Неспособный долго быть осторожным, Грелль открыл глаза, сжал любимую руку, крепко, в сладкой судороге желания. Смотрел с восхищением, таким странным… С каким никогда раньше не смотрел. И видел в нём красивого мужчину, и желал его душой и телом. Стыд сделался приятным, одурял, вынуждал сильнее раздвинуть ноги, чтобы ласковые руки могли потрогать везде. — Ты считаешь меня красивым? — спросил Грелль, нервно впившись ногтями в жилистую кисть руки. Не сразу ответив, Гробовщик увёл за спину его руки, прохладой костлявого запястья провёл по изгибу позвоночника, пустив в отзывчивое тело россыпь мурашек. — Ты прелестнейшее творение из всего, что знала эта земля… Взгляд мужчины оставался пронзительно строгим. Как ни смотри в эти глаза, не увидишь душу. А если и увидишь, не прочтёшь как должно. И Грелль, непонятливый, но доверчивый, лёг на спину, потому что снова уложили. В просветы тонких, узловатых пальцев пробивалось солнце, слепило глаза. Грелль поймал ртом палец, обвёл языком верхнюю фалангу. Смотрел в глаза не игриво, а голодно и безумно. Не наученный терпеть, выгнулся навстречу, чтобы прижаться изнывающим местом, так или иначе дорваться до удовольствия, которым дразнили, но не давали. — Э, нет… — отказ, самый безжалостный на свете. — Я не хочу, чтобы всё так просто… Это слишком сладко. А слишком сладко не значит вкусно, понимаешь? Не понимал! А после — понял, в какую угодил ловушку. Мучительными поцелуями по шее, оттянув зубами кожу. Вдоль рёбер, чтобы живот прилип к позвоночнику. Острыми травинками по соскам. Приоткрытыми губами по внутренней стороне бедра, размазав прозрачную дорожку телесной жидкости. Из принципов игнорируя место, которое сильнее всего желало… Желание извне и внутри смыкалось в болевых точках, как электрическая цепь. Грелль исходил слезами, всхлипами, проклятьями и мольбой сделать поскорее хоть что-нибудь, пусть даже убить. Не сразу вчувствовался во что-то новое… инородное, гибкое, досконально знающее грани его удовольствия. Пальцы. Неглубоко, чисто символически, до взбухшего скопления нервных окончаний. Щекотал, или давил, или массировал, или творил что-то, чёрт возьми, совершенно немыслимое. И мог бы быстро разрешить от болезненной, разрывающей тяжести, но… Не стал. Весом тела придавил к земле, бёдрами между бёдер, понуждая стиснуть ногами. Губами по векам: «Не смотри». Новое проникновение, жёсткое, распирающее, не сопоставимое с той нежностью, которая была только что. До дичайшего спазма внутри. До одного-единственного стремления — вытолкнуть обратно. До протестующего крика. Гробовщика это вдруг развеселило. — Да-да. Сам придумал — сам испугался… Боль потихоньку отступила, и впрямь оказавшись надуманной. Грелль расслабился, принимая, доверяясь гипнотическому голосу, высвобождая из груди застрявший вдох. Застыть. Не в жарких объятиях, а в зыбком, тревожном слиянии. Избавив сердце от борьбы и несогласия. Чуть касаясь душами. Как на лепестке лесной фиалки застывает капелька росы. Руки, тонкие, как изгибы тела, очертили контур бёдер. Переплелись, будто в танце, на пояснице, прогнули, подняли с земли, вернув лёгкость полёта. Без малейшей резкости. Плавные поочерёдные движения в едином на двоих ритме, словно на качелях. И с той же частотой, неустанно, неторопливо, разливалось по венам тёплое, нежное, щекочущее наслаждение. Так живительная влага струится по корням дерева. Обоюдно достичь его пика, уравняв дыхание губы в губы, напополам со стоном, что долгим эхом задрожал в ушах. Оконцовка, не уподобленная взрыву, извержению или выстрелу. А такая же долгая, беспредельная, без боли, без крика, без сознания уносящая в вечность. Грелль взмахнул руками откинулся назад, избыв страх падения. И наверное, упал бы, если б руки любовника не подхватили. Совсем не помнил себя, ни имени, ни пола, ни возраста — это стало таким неважным… Ничего, кроме желанной свободы от напряжения, что медленно вытекало и вытекало изнутри, пульсируя в такт сердцу. И он знал, как сейчас прекрасен. Очнулся, не усталый, но исполненный восхитительной лёгкости. Боковым зрением увидел друга, задремавшего рядом. Успокоился. Поглядел на свои руки, разметанные в стороны. Сквозь зыбкое марево, которое не сразу рассеялось после блаженной истомы, увидел, как сквозь ладони прорастают нежные ярко-голубые цветы. Не больно. Только лёгкая щекотка, как от касания его губ. Не испугало. Даже позабавило. Это незабудки. Гробовщик называет их «цветы смерти»: сами по себе вырастают на могилах. Мужчина приоткрыл и снова сомкнул сонные веки. С белёсых ресниц, дрогнув, упало несколько росинок, будто с соцветия ковыля. Улыбнулся, дав понять, что уже не спит. — Мы сможем снова вернуться сюда? — прошептал Грелль, боясь повредить благоговейную тишину. — Отчего нет? Как видишь, нам никто особо не помешал. И с подспудной тревогой, что оживала в памяти, парень спросил: — А как мы вернёмся домой? Гробовщик сделал вид, что задумался. — Дай-ка подумать… Наверное, так же, как пришли сюда. Что тут скажешь? Трудно смутить его покой. Но перейти мостик обратно удалось без приключений. Теперь шли, осторожно держась за руки. Успокоенное сердце более не нагоняло нелепых страхов, а неведомая сущность из болота, похоже, не жила нигде, кроме как в голове Грелля. Правда в лесу необычно стемнело. Деревья будто крепче сплелись ветвями, наглухо закрыв небо. Грелль почти приноровился к местным «чудесам». Ничего не болело, не мешало идти — и то слава Богу. Но когда добрели до опушки, понял, что дело нечисто. Солнце село и, по всей видимости, уже давно, испарив последние следы тумана. Воздух почти звенел от хрустальной, по-вечернему сухой чистоты, и дышать им стало легче. Светлячки весело шныряли в траве и кустах рябины, мигая огоньками в прозрачной синеве сумерек. — Что за дерьмо? Вышли ведь утром. Ничего не понимаю. Мы что, так долго..? — в каком-то полупьяном изумлении пробормотал Грелль, жуя сорванную по пути былинку. Сквозь мокрую одежду моментально пробил озноб, и зубы застучали. — Если один день продлился целую вечность, значит, это счастливый день, — отозвался Гробовщик. И набросил ему на плечи свой макинтош, который Грелль тут же попытался гордо скинуть: ещё этих сопливых милостей не хватало. Что дальше? Слюнявчик повязывать будет? Или косички по утрам заплетать? — Который час-то? — спросил Грелль. Мужчина поглядел на свои наручные часы, постучал по ним, покрутил заводную головку. — Хм… — озадаченно поджал он подбородок. — Остановились, похоже. Грелль машинально посмотрел на экранчик пеленгатора. И обожгло изнутри ледяное осознание: сделал что-то страшное. — Не работает. Как?.. Пеленгатор мой не работает! — твердил он, потрясая рукой с браслетом. — А в лесу он ещё работал? — Да откуда мне знать?! Я не смотрел на него! — кипятился Грелль, постепенно теряясь. — Я… мы сюда приехали, и я не знал… я вообще не смотрел на него. На черта он здесь нужен?! — А что здесь такого страшного? На любую технику рано или поздно найдётся субъект противодействия. А если твоё начальство сей момент не учитывает… Это не должно становиться твоей заботой, — с неомраченным спокойствием рассудил Гробовщик. — Учитывает, — небрежно усмехнулся Грелль, глядя в сторону. — Перед отпуском нужно было… «Под роспись указать в журнале координаты потенциального места вашего пребывания», — передразнил писклявый голос секретаря. — Будто не знаешь… Мужчина молчал и покачивал головой. Словно обо всём уже догадался. — Я ничего не указывал. Пошли к чёрту, — с намеренной дерзостью бросил Грелль. — Написал, что буду в пригороде Лондона. Вот и всё. Не выговора от начальства Грелль сейчас боялся и даже не пыточных уколов. Боялся, что Гробовщик станет осуждать его, разочаруется, брезгливо посмотрит как на что-то дефектное, безнадёжное, перестанет быть тем легендарным отступником, которого однажды полюбил. Вот он, страшный сон Грелля. — Маленький бунтарь, вкусивший свободы… — с ласковым сочувствием вздохнул Гробовщик. — Я просто не хотел, чтобы они лезли в нашу жизнь. Из принципов! Это наш с тобой отдых! И наш секрет. Разве мы не заслужили хотя бы такой малости? — на пределе отчаяния прокричал парень. Возникнув за спиной, Гробовщик обвил сильными, жилистыми руками тощую грудь и стянул до хруста суставов. Приподнял невысоко над землей: брыкайся — не брыкайся, чёрта с два вырвешься. — Так кто ж тебя и в чём винит? План твой удался. Что опять захандрил? — сказал, целуя в маковку.       Из-за забора, переливаясь, тянулся красивый гортанный напев на чудном языке. Подойдя к дому Дервена, Грелль понял: старик поёт. Душевный голос, тронутый старческим дребезгом, но ещё полный силы, выводил рулады, так гармонично с дремотным гулом деревенского вечера. Парень отпустил руку Гробовщика и, притаившись за крыльцом, остановился послушать. Старый горец сидел на перевёрнутом ведре. Вдохновенно прикрытые глаза его глядели в сторону леса, а голова тихо покачивалась, будто у мёртвого. Распущенные волосы длинными жидкими прядями колыхались на ветру. Грелль не сразу обратил внимание, но у ног старика чавкала из миски не собака, а лиса. Лиса, чёрт её дери! Спокойно поела, облизнулась и, по-собачьи вертя пушистым хвостом, стала наворачивать круги подле хозяина. Памятуя непредсказуемый характер этого зверя, Грелль от греха подальше попятился назад, но споткнулся обо что-то мягкое. Такса, незаметно спавшая в высоких зарослях гладиолусов, спросонья затявкала на Грелля мерзким, тонким лаем. Лис вздыбил гребнем шерсть и тут же дал дёру. — Фу ты, Мадок! Чего в ночь разбрехался? — прервав пение, прикрикнул старик. Гробовщик, стоя у плетня, помахал ему рукой и подошёл. — Изумительно поёшь. За душу взяло, право. — Хо! За душу? Тебя что ли? — бесцеремонно хохотнул старик. — Его, по крайней мере. Мужчина указал на Грелля, что подскочил к крыльцу. Мадок, скаля мелкие зубы, разорялся неустанным, на одной ноте лаем. Тупая псина… Старик поманил Гробовщика к себе, взял за руку и долго смотрел в глаза. Чего-то хотел от него. — Агвэффи..? — спросил недоверчиво и довольно строго. — Да, — шепнул Гробовщик. — Пусть его… Привстав, Дервен приобнял Гробовщика и прижался щекой к его щеке. Да что они опять секретничают? Грелля это уже здорово раздражало. — Думал, кельты лис недолюбливали… — улыбаясь, кивнул Гробовщик в сторону не заделанной в плетне дыры, через которую только что стрельнул испуганный зверь. — И то правда. В эти дни охотнику их особенно скверно к жилью подпускать… — в тихой безмятежности ответил Дервен. — Но в мои годы уже, знаете… Верится, но не боится. — А что за дни? — вмешался заинтересованный Грелль. Губы старика застыли, раскрытые в улыбке, а в глазах обозначилось неуютное ехидное понимание. — Вы ходили на болото… — процедил он. — Что? — с неловким смешком переспросил Грелль, заметив, что Гробовщика нет рядом. Сухая, холодная ладонь старика ухватила за руку, не позволив уйти. — То самое. А я предупреждал… Не видишь будто, он за тобой, как псина, повсюду таскаться готов. Не к лицу ему это совсем. Поумней хоть, а то добром не кончится. — Не ваше дело. Пустите. Больно! — запальчиво заявил Грелль и вырвался. К солнечному сплетению резко подступила болезненная тошнота, сосредоточилась в правом боку. Грелль поморщился, перемогая желание выломать себе рёбра от боли, которая объяла наряду с панической тревогой. — С огнём играешь, дружок… — озабоченно протянул старик. — Приди в разум. Пока не поздно. — Что значит «поздно», чёрт вас дери?! — ошалело заорал Грелль. Лежащие на коленях руки внезапно дрогнули и сжались в кулаки. Старик весь напружинился, как струна, и с трудом заложил их за спину. — А-а?.. Чего тебе? Иди. Иди, говорю! Друг твой заждался. Услади его тоску… — с усилием прохрипел он, стискивая челюсти. Будто забыл, что говорил несколько секунд назад. — Да ну вас к чёрту! Счастливый, что боль в животе отпустила, Грелль заспешил к дому вслед за Гробовщиком, который, как всегда, ретировался в самый удобный момент. Вот слизняк! И Дервен этот — похотливый старый сектант, из ума выживший! — Не бери в голову. Он просто очень стар. Я сам понял, что очень стар, когда заимел привычку решать задачи до того, как они передо мною вставали. Вот потеха! — успокаивал Гробовщик, непринуждённо посмеиваясь. Вот только мало что прояснили его слова. И ещё масла в огонь подливал: — Ты иногда слишком кусачим становишься, прямо как Мадок его. Дервен не хочет тебя обидеть, ты очень даже нравишься ему. Просто немного... дрессировать пытается по забывчивости, любя. Ещё чего не хватало! Размечтался! Грелль весь вечер злился и успокаивал себя. К фантомным болям не привыкать, в Департаменте они тоже порой одолевали. А старичок просто матёрый манипулятор. На эмоциях играет. Представлял бы он собой хоть малую угрозу для них-то, для жнецов, Гробовщик наверняка бы его вычислил. Всё остальное не более чем совпадения. Однако незримое чувство противоречило здравому смыслу. Грелль хотел волшебства, хотел сказки, хотел соприкоснуться с миром, который не мог обрести в Департаменте… В эту ночь уснули быстро, голые, уморённые, прижавшиеся друг к другу без былой тягости запретного.