Охотничий инстинкт

— Таанги… Таанги, — назойливым шёпотом вибрировало в ушах, нарушая безмолвный покой. Грелль не сразу сообразил, что его будят. — Вставай, Таанги. Пора. Королева ждёт. Вот привязалось же теперь дурацкое имя. Неохотно разлепив один глаз, разглядел нечёткие, но знакомые очертания. Бранвен. Она по-прежнему улыбалась и взволнованно дышала. — Зачем она ждёт? — лениво спросил, подавляя зевоту. — Солнце почти зашло. Сегодня Луна избывает себя, чтобы возродиться. Время Тихого праздника пришло, — огорошила его охотница. Моментально пробудившись, Грелль вскочил на постели. Сколько же он проспал? — Что? Какого-какого праздника?! — хриплым ото сна голосом воскликнул. — А который час? — Здесь нет часов… — искренне удивилась Бранвен. — Они нам не нужны. Разумного ответа и не ждал. Бранвен немедленно взяла его за руку и вывела из комнаты. Право слово, уже было плевать, куда ведут. Утешал себя надеждой, что скоро всё закончится. Чем-нибудь, но закончится... Привели в непонятную полутёмную комнату, где стояла кадка с прохладной водой. Разрешили ополоснуться и причесать волосы. Устав сопротивляться, Грелль всё делал механично, как в тумане. Королева ждала у себя в спальне. Чёрное кружево платья сменилось малахитово-зелёным шёлком. У идеально прямого пробора поблёскивал крохотный кристаллик, и такой же — в ямке под шеей. Как только глаза привыкли к странному свету, Грелль увидел: с её кожей что-то не так. Совсем иссохшая и омертвелая, она постепенно трескалась и отшелушивалась кусками, прямо как чешуя змеи. И на лице, и на руках, и на груди… Что же с ней? А ещё преобразилась спальня. Прямо на стене у зеркала, из щелей меж каменных плит росли живые цветы. Много-много. Трогательно маленькие лесные фиалки, ярко-синие, фиолетовые, белые. И они, стоило только подойти ближе и приглядеться, не переставали расти, распускались пышнее, насыщаясь красками тёплого лета. — Они не могут цвести вечно, — опечалила королева. Плавно взмахнула рукой вдоль стены. Яркие лепестки начали тускнеть и, скручиваясь в сухие трубочки, безжизненно опадали на пол. — Раздевайся, Таанги. Грелль оглянулся на королеву. Подумал, что ослышался. И продолжил наблюдать за чарующей метаморфозой: не опавшие лепестки покрывались тонкой пыльцой инея, обрастали мерцающими иголочками снежинок, всё гуще и гуще, пока не стали совсем белыми, ледяными. — Раздевайся, — настойчивее повторил голос за спиной. Губы парня застыли в тревожной улыбке. — Зачем?.. — спросил шёпотом: стеснялся своего голоса, который трусливо дрожал. Королева продолжала молчать и смотрела безжалостными, невозмутимыми глазами. Не так было бы жутко, закричи она на него или дай пощёчину. Грелль повиновался, полагая, что ждать она не любит. Стоял, ссутулив плечи и стесняясь убрать руки с нехорошего места. Боялся показаться ей смешным и некрасивым. Куда ему до её фаворитов, до таких, как Гробовщик?.. Ещё распроклятый пеленгатор на руке. Прямо как ошейник у раба. Королева что-то взяла в руки, отошла к прудику с рыбами, и Грелль, быстро глянув исподлобья, увидел, что вода стала красной. Вернулась к нему с наполненной чашей. В гранёном, бликующем от света стекле колыхалась густо-багряная жидкость. Сердце заколотилось так часто, что стало трудно дышать. Грелль не понял, отчего так расчувствовался. От цвета и запаха настоящей крови или от вида длинных, изящно сомкнутых пальцев королевы, на мёртвой бледности которых этот цвет и запах оказались ещё пленительнее и живее? Теперь уверенно признал, что отмирающая кусками кожа нисколько не уродовала красоты этой женщины. Красоты, избывшей старость и смерть. Прекрасное и порочное чувство укрепилось в нём, в каждой части тела, даже в той, что прикрывал руками, когда холодные пальцы мазнули тёплой кровью по щеке, затем по другой, будто лаская, коснулись шеи, груди. Длинный, острый ноготь царапнул сосок, болезненно затвердевший. — Обмазываю тебя кровью своего племени. Как всякого найдёныша, дабы с этой минуты ты не считал себя чужим, — с расстановкой промолвила она, оставляя кровавые следы на животе и бёдрах юноши. Грелль, кажется, понял, что значили её слова, и сердце исполнилось гордости. — Мы теперь одной крови, королева? — взглянул ей в глаза с робкой шалостью. Промолчала, лишь коротко глянула из-под сбритых бровей. Ладони повелительно легли на руки парня, убрали за спину, не допустив сопротивления. Грелль страшно стыдился. Но не возражал… Её взгляд — глубоко, в душу, туда, где не скрыть самые непозволительные чувства. Взгляд, не просто соблазняющий — бесповоротно сводящий с ума. Женская ладонь, ещё мокрая от крови, накрыла бесстыдную часть тела, что сейчас абсолютно не внимала разуму. — Пожалуйста… — взмолился пересохшими губами, взглядом, вожделенно скользнувшим по тонкой, жилистой шее, на которой алели две капли крови. Молил о том, чтобы прекратила? Или о том, чтобы поскорее..? Всё одно мольбы не слышала. Пальцы, верные и осторожные, без лишних движений, оттянули тугую кожу. Одно прикосновение к самому открытому, беззащитному и чувствительному — удар тока, пропущенный сквозь позвоночник. Сердце, на секунды остановленное. Мучительное удовольствие, выдранное с корнем. Не ожидал, что тело управится так быстро. Но её ладонь притронулась снова. Внезапно. Без возможности перевести дух. Словно к живой ране. Грелля с новой силой сотрясло в разрывающем экстазе, пронзило болью мышцы, окаменелые в судороге. Не мог ни думать, ни дышать. Только шипел, рычал и всхлипывал, упрямо не позволяя себе закричать. Королева вовремя прекратила пытку. Ещё немного, и он бы потерял сознание. Или умер. А теперь в оторопи, на которую только был способен его неясный рассудок, посмотрел на руки королевы: на какой-то миг показалось, что кровь на них — это именно та кровь, которая выплеснулась из него напоследок. Инстинктивно глянул на свои руки. Сердце, бешено дрогнув, провалилось. Из обеих ладоней прорастали незабудки. Морщась от ужаса, выдернул одну, другую. Кровь быстро заструилась из ранок, стекая по линиям ладоней. Крепко зажмурился, силясь прогнать кошмар. Открыл глаза. Всё прошло. Просто привиделось. Привиделось… — Какой ты ещё мальчик… — покачала головой королева. Безо всякой брезгливости посмотрела на свои пальцы и мазнула оставшимся на них семенем по бедру Грелля. Что за порыв безумства двинул им в следующий миг? Не похоть, но трепетное мальчишеское обожание защекотало под сердцем. В плену у этого чувства он прильнул всем телом к её миниатюрной, твёрдой груди, стиснул тонкую талию, стянутую скользким шёлком. Вся она была такая худая и жёсткая, что, казалось, состояла из одних костей и сухожилий. Всем своим юношеским сердцем чувствовал её сокрушительное могущество и благоговел перед ним. В эту минуту сделал бы всё, что она повелит. Посворачивал бы шеи сотне-тысяче тех гнусных мужичонок, подобных первой жертве из лондонского переулка, если бы хоть один из них посмел глянуть на неё. О, если бы только посмел... И слабело желание узнать, что от него здесь хотят. Право, теперь неважно... Пусть она заберёт его всего, без остатка!.. — Нет, — твёрдо запретила королева, отстранив его за плечи. — Тебе пока нельзя. Опасно. Грелль с детской обидой опустил глаза. Пьянящие чары королевы немного освободили горячую, юношескую голову. Она подвела его к зеркалу и велела посмотреть на себя. Что мог он нового там увидеть? Пылкого мальчишку, но никак не хладного сердцем воина смерти. Отражение внушало жалость, но не страх. Королева открыла круглую баночку: удивительное содержимое её засверкало и загорелось чистым золотом. Да это же золотая пыльца! Королева макнула в неё кончик пальца и густо нанесла Греллю вокруг глаз. Не мог спросить напрямую, но навязчиво твердил про себя в страстной надежде, что она прочтёт его мысли: «Считаете ли вы меня красивым?» — Время и старость не испортили твоё тело. Оно для многих останется желанным, как первоцвет, распустившийся под хрупкостью весеннего снега. И силы твои в расцвете. А что до остальных твоих сомнений... Ты сам говорил, что не собираешься играть чужую роль, не так ли? Ты это ты, Таанги. И вновь замысловатая речь, не давшая прямого ответа, а только раздразнившая. Королева подошла к стене, слегка задела пальцами ледяную корку, которая с хрустом рассыпалась и окропила талыми брызгами белые, едва распустившиеся головки фиалок. — Вот они и снова зацвели, — умиротворённо вздохнул Грелль. Но его ждало ещё одно чудо. Стоило только забыться и подойти слишком близко к стене, что-то больно ухватило прядь волос. Потом другую. — Тихо. Стой, где стоишь, — успокоила королева. — Они только хотят тебя украсить. Цветы! Кропотливо вплетались стебельками прямо в волосы, обвивая голову сложным, великолепным венком. Восторженный, Грелль совсем освободился от стыда, пока королева не дала одеться. Жёсткий лён рубашки непривычно, но приятно коснулся тела, белая ткань быстро пропиталась кровью, которая, кажется, вовсе не высыхала на коже. Проступившие алые пятна — в цвет с плетением, вышитым на воротнике. Не сказав почти ни слова более, королева подошла к нему и поцеловала в лоб. И остатки благоразумия покинули безвозвратно.       Под дверьми его уже ждали два охотника — судя по голосам, парень и девушка — в тёмных шерстяных плащах с низко надвинутыми на лица капюшонами. Глаза привыкли к темноте замка и, наверное, заболели бы, ударь по ним дневной свет. Но снаружи, к огромному удивлению, царил мягкий сумрак вечера. Сколько же времени прошло?.. Солнце только-только село, и сполохи заката окаймляли линию холмов ровным огненным кольцом. В чистом небе бледнел тоненький серп ущербной луны. Чёрные, бесформенные плащи, как призраки, неторопливо сходились парами с обеих сторон холма и тянулись наверх по спиральной тропинке. Самые первые несли в руках факелы. Грелль судорожно вспомнил слова Бранвен о каком-то празднике. Это и есть он?.. — А что там, на вершине? — настороженно спросил своих угрюмых спутников. В ответ — молчание, ещё сильнее встревожившее. Внешним видом он совсем не вписывался в эту «похоронную процессию»… Двинулись следом за всеми, и ещё двое замкнули шествие. Когда достигли вершины холма, Грелль всё равно ничего не мог разглядеть из-за спин охотников, что ровным полукругом обступили безупречно вытоптанную поляну, в центре которой возвышалось нечто похожее на столб, обложенный хворостом. «Костёр жечь собираются?» — предположил Грелль. Здесь ли Гробовщик? Наверняка здесь. Где ж ему быть? Молча стоять быстро надоело, и парень то и дело норовил заглянуть под какой-нибудь капюшон и успокоиться, увидев там живое лицо. Но не видел. Вдруг трава зашелестела, словно тронутая дыханием ветра. Бесшумная поступь. Это она, королева. В том самом зелёном платье, что было на ней. Тонкая и ровная, она великолепно держалась, хотя медленные, скованные движения выдавали: ей тяжело и, наверное, даже больно. Охватила круг быстрым, неотрывным взглядом, ни на ком не задержавшись. Охотники синхронно подняли руки и изобразили замысловатый жест, вроде того, которым приветствовали друг друга Гробовщик и Дервен. Грелль на всякий случай повторил за всеми. — Луноликая королева, Великая Праматерь природы и любви, созданная до творения мира, в твою честь эта ночь, — церемонно заговорил один из тех, что стоял с краю и держал факел. — Во имя твоего спокойного избывания, что возродит тебя крепкой и ясной. Королева ответила слабым кивком. Неторопливо обошла круг, дотрагиваясь бдительным взглядом до неразличимых, покорно застывших фигур. — Удалось ли вам, мои охотники разжиться добычей в условленный срок? Богата ли она? — спрашивала она своим чарующе хриплым, размеренным голосом. — На диво богата, королева. В ином случае мы бы не посмели вам её преподнести. — Мы выкрали у людей то, что Солнце щедро подарило им, выстояв свой Высокий день, — вторил женский голос. На губах королевы мелькнула неровная улыбка. — И чем же Солнце на этот раз одарило людей? Грелль возбужденно напрягал слух. — Пожертвовало самое дорогое, что имело. Своё дитя. Королева любопытно посмотрела на охотницу. — Вот как… Хочу взглянуть. Сердце Грелля подскочило в недобром предчувствии, когда двое, что зажимали с боков, внезапно ожили и грубо толкнули его в круг. Ноги малодушно обмякли. Запнувшись о камень, неуклюже упал на колени. Проклятая рубашка задралась до самого-самого, едва смог придержать её рукой. Что происходит? Что за дешёвый спектакль? Королева, глубоко безразличная к беспомощной растерянности парня, долго присматривалась к нему взглядом, каким оценивают купленную вещь. Шершавые, облупленные пальцы взяли за подбородок. Острый ноготь надавил на бьющуюся под челюстью жилку. — Кто же из моих охотников оказался таким ловким? Кому мне выразить признание? — обратилась она ко всем. — Это наш брат Марвин, госпожа. Никому, кроме него, — отозвался из круга высокий юношеский голос. — Что же ты скромничаешь, Марвин? Подойди, — поманила королева рукой. Гробовщик! Вот он, отделился от ряда силуэтов, почти невидимых во тьме, и уже скоро стоял рядом. — Тщеславие не добродетель охотника, моя госпожа, — молвил он, склонив голову. — И боюсь, не могу принять ваше признание наперёд. Покуда непонятны истинные способности этого дитя. Что с ним случилось? Что за ересь он говорит? Он ли это?.. Приглушённый тканью капюшона, голос звучал почти незнакомо. Королева молчала, глубокомысленно качая отяжелевшей головой. — Ты прав, Марвин. Как не испытать? На то моё согласие. С глухим хлопком она сомкнула у груди ладони. Заунывный гул рога раздался из темноты, охватил весь лес. Дрожала земля, содрогались холмы, гудело у Грелля в ушах и груди, нагнетая тоскливую тревогу. Все замерли в бесстрастном ожидании. Несомкнутый круг сильнее расступился: двое охотников под руки кого-то вели. «Человек», — подсказало сердце. Одетый во всё белое: в длинный, до самой земли балахон, и лицо закрывала белая ткань. Грелль, съёжившись в нервном ознобе, наблюдал, как пришлеца подводят к столбу, двое охотников с верёвками наготове поспешили помогать. Тот не сопротивлялся, спокойно и молча позволяя себя привязать. Взгляды Грелля и королевы впервые встретились. — Давай, Таанги. — Движением головы она пригласила его к костру. — Настал час этому человеку перейти в мир, чужой и беззаботный. Кажется, понял… От души верил, что ошибался. Долго думать не пришлось: двое, что с факелами, бесцеремонно подтащили к недоброму месту. Кто-то сдёрнул белое покрывало с лица. И крик ужаснувшегося сердца заглушил мысли. — Почти это за честь, Таанги. Освободи Зелёного человека — последнее отражение мира природы и солнца. Дабы позволить ему возродиться, — гудели вокруг монотонные голоса. В обмякшие руки всунули факел. Ни страха, ни укора, ни проклятья — ничего, присущего людям, трусливым перед лицом смерти, не выражал этот прямой, выразительный взгляд. И никогда, готов был поклясться, Грелль не смотрел в такие глаза. И сейчас не мог смотреть. Невыносимо… — Вот и свиделись опять, дружок, — криво разомкнув челюсти, выговорил Дервен. — Ты не бойся. Поздно уж бояться. В усталом голосе звучала ободряющая ласка. Нет! Грелль всем сердцем и разумом отвергал этот нескончаемый кошмар, невольником которого оказался. Все они всё знали. Все лгали. Все затеяли сплочённую игру против него одного. Как прекратить её?!Как вернуться домой?!.. — Что же ты медлишь, маленький жнец? Вспомни свою первую жатву. Ведь тебе так легко это далось… — холодно полоснул ехидный голос. Голос, до боли внятный сердцу. Его, Гробовщика, голос. Да только уже другой. Чужой. Грелль не оглянулся. Хотел заткнуть уши. Всеми фибрами души отстраниться от этого хаоса. — В самом-то деле… Не медли, дружок. Делай, что тебе велено, — поторопил Дервен со щемящей теплотой в голосе. Факел мерно горел в руках, тепло огня припекало глаза, намокшие от слёз. Парень отыскал в себе мужество, чтобы не бросить его на землю и не рвануть куда глаза глядят. Да и некуда отсюда бежать. Единственные глаза, не спрятанные под капюшоном, к которым безнадежно обратился взглядом, — глаза королевы. Холодная чернота их ничего не отражала, кроме блеска от факелов. Ни понимания, ни сочувствия. Но Грелль уже не искал этого. Слишком далеко зашёл. Но не умел отступать. «Испытать меня, значит?» — спросил её мысленно с вызывающей дерзостью в сердце. Забыл о Гробовщике. Забыл о Дервене, которому никак не желал смерти. Выбросил из головы всё, кроме той минуты, когда королева впервые прикоснулась… И до сих пор горел у корней волос ее поцелуй. И, опьяняя, вникал в душу запах крови, которой обмазала. От глубокого вздоха заболела грудь и колыхнулось пламя факела, которым, сделав шаг, коснулся веток. Сухие, моментально охваченные голодным, шустрым огнём, они затрещали, напоминая об уютных вечерах у камина, которые промокший до нитки Грелль, спасаясь от лондонского дождя, коротал с Гробовщиком. Грелль закрыл глаза, оставшись один в своём воображаемом умиротворении. Длилось оно недолго. Наружность всего тела разом охватила острая, жгучая боль. Непередаваемая сила её превзошла границы разумного, и Грелль завопил, пронзая собственным криком барабанные перепонки. Невидимое пламя сдирало кожу, слой за слоем, вгрызалось в оголенные нервы. В инстинктивном желании избавиться от боли тёр лицо, царапал и раздирал себя ногтями. Упал на землю. Несколько рук подхватили, но не смогли совладать с силой предсмертной агонии. Слышал хруст собственных суставов, когда тело выворачивало в чудовищных судорогах. Хотел потерять сознание. Хотел сойти с ума и ничего не чувствовать. Больше всего на свете этого хотел. И не мог. И кричал, кричал, кричал. Раздирая в клочья опалённое горло. Срываясь в дурное, нечеловеческое хрипение. И больше не мог кричать. Не мог видеть, не мог дышать. Наверное, потому что огонь пожрал все ткани, способствующие жизни. Но Грелль ещё был здесь. И ещё чувствовал, как страдание овладевает каждым нервным окончанием, пока не выжженным в пепел. Боль странно отступила. Измождённый рассудок наконец покинул? Как же хорошо... И откуда-то из тумана беспамятства проник в уши ласковый женский голос: — Попей. Станет легче. Это Бранвен. Конечно она. Одна рука придержала голову, другая — поднесла к губам фляжку. Прохладная, горько-терпкая жидкость, похожая на травяной чай, омыла сухой, искусанный язык. В нос ударил густой запах дыма и палёного мяса. Огонь продолжал трепать обугленное, истончившееся почти до скелета тело старика, привязанное к столбу. Ни смерть его, ни личная причастность к ней боле не беспокоили душу. Будто этот огонь выжег изнутри всё чувствительное, живое. — Ты молодец, Таанги. Ты смог. Ты прошёл, — восторженно шептала Бранвен прямо в ухо. — Прошёл… — безразлично просипел Грелль сорванным голосом. — Прошёл испытание. Королева довольна тобой. — Королева… В неожиданном бурном приливе бодрости Грелль сильно стиснул руку Бранвен, что та, ойкнув, хихикнула. Над многоголосым шёпотом возвысился голос королевы: — Три! — Она высоко подняла руку, показывая три пальца. — Три охотника. Обойдя круг, тронула кого-то за плечо, затем ещё кого-то. Выбирала?.. А тем, кого выберет, повезёт или нет? Как понять? Все стояли, смиренно ожидая своей участи. Остался последний. Третий. — Марвин, — остановилась напротив Гробовщика, но не спешила до него дотрагиваться. — За ловкость и удачливость ты достоин награды, а значит, права решить самому… Станешь в эту ночь третьим охотником, коль сочтёшь себя достойным. — Благодарю, госпожа. Но для охотника достоинство — это не трофей, и предпочту заслужить его честно, — не колеблясь, ответил. Последний выбор пал на Айрэс. Грелль узнал её лицо, теперь размалёванное голубой краской. Двое других избранных тоже сняли капюшоны и встали за круг, как бы образовав треугольник. Невольный взгляд Грелля скользнул по треугольным амулетам, что висели у каждого на груди. — Мои благородные охотники! — слегка напрягая голос, призвала общее внимание королева. — Пусть этот танец, как и прежде, поможет вам очиститься и набраться духу до нового срока. Да начнётся новый цикл времени! — Ауэн! — одним духом подхватил весь круг и скинул капюшоны. «Танец», — выхватил Грелль единственно понятное слово. Проклятые глаза слезились от дыма и позолоты. Не понял, как оказался в самом центре круга, который, сомкнувшись, двинулся против часовой стрелки. Неторопливо, под вибрирующий стон музыки, неведомо откуда звучащей. Вместо лиц — ужасные маски зверей: волков, зайцев, лис, даже птиц таращились на него пустыми, чёрными глазницами. — Танцуй, Таанги! Танцуй же! — легонько задело слух несколько шаловливых голосов. Кружась на месте, неуверенным шагом двинулся в противоположную сторону. Быстрым взглядом ухватил тех троих, что стояли снаружи круга. Глаза их были завязаны. Ненароком вспомнилась детская игра в слепого охотника. Музыка ускорялась, заунывное дребезжание стало веселее, задорнее. Маски бежали по кругу, вдруг останавливаясь и отбивая такт дружными, а иногда поочередными хлопками. Грелль однообразно переставлял заплетающиеся ноги, не переставая следить за кружащими масками, рисованные улыбки которых не внушали доверия. Сердце замирало, когда ритм неожиданно обрывался, круг останавливался и тут же менял направление. Характерный короткий свист, прочно засевший в памяти, пронзил слух. Белокурая охотница в маске зайца припала на одну ногу, неестественно выгнув плечи, и упала ничком. Из спины её торчала стрела. Парень, пронзённый наискось, тихо шагнул в круг и рухнул, задев Грелля. Его маска, утыканная пятнистыми перьями, лежала рядом. Стопорящий ужас обдал с головы до ног, как ушат ледяной воды. Стрелы, вслепую нацеленные с трёх сторон. Не может быть. Королева не допустит такого! Она ведь не позволит убивать своих охотников..? Они все знали..? Гробовщик знал и отказался..? — Я не хочу… Я не хочу так. Не хочу! — в смятении задохнулся Грелль и рванул прочь из круга. Но охотники плотно обступили его и как ни в чем не бывало продолжили танец. — Пустите! Пустите, я не хочу! Он отбивался, хватал за руки, пытаясь расцепить. Осознание, что погибнет вот так, прямо сейчас, взращивало неодолимую панику. Его оттолкнули, повалили на спину. Звучащий мотив надсадно скрежетал, выл, ударял по нервам. Смерть, казавшаяся невозможной, была близка. Обхватив колени, Грелль сидел на земле и отупелыми глазами смотрел, как один за другим падают убитые, а их аккуратно обступают, озорно перепрыгивают, а то и вовсе, не замечая в жаре танца, топчутся по телам. И Гробовщик там, среди них. Или уже на земле. Скоро и сам там будет… Подняв голову, увидел королеву. Не вблизи. Не в отдалении. И наверное, не наяву. Но её высокая фигура прояснела как-то сквозь, недвижно, непричастно к всеобщему безумию. В скрещении огня и луны сияли два кристаллика. Тихо наблюдала за праздником, коротким взглядом провожая в небытие очередного павшего наземь охотника. Так и его проводит. И ничто не подточит её хладнокровия. А если он встанет?.. Если выживет в эту ночь? Один из всех. Самый лучший. Достойный её уважения. Не этого ли ради всё затеяно? В любой игре должен быть победитель, иначе нет в ней никакого смысла. Стиснув зубами всю немощь, Грелль поднялся. Тут же кто-то подхватил его под руку и увлёк в пляс. Босые ноги, раненные о камни и угольки костра, превосходно чувствовали шаг. Танец быстро разогревал, пьянил, заставлял забыться. И Грелль уже не стеснялся улыбаться и посылать нескромные взгляды то одной, то другой маске. Подпрыгивал в неугомонных кружениях, вскидывал руки, норовил кого-нибудь толкнуть бедром и скорее отскочить, пока очередной партнёр не поймает за руки и не завертит до дурноты. Скалился в улыбке, заливался хохотом, ловил губами чью-то нежную шею под воротом плаща. Впивался зубами, в ответной страсти прижатый бёдрами к бёдрам. И даже сквозь плотную ткань чувствовал возбужденную мужскую твердь. И, опалённый страстью, не слышал визг стрел, пока не падал замертво тот, кого держала рука. Смерть играла с удачей. И Грелль тоже играл. С неузнаваемым проворством нырял под сцепленные руки пар, что жаждали поймать его и стиснуть меж собственных тел. Нелегко дышалось сухим, прокалённым воздухом, сердце выскакивало из груди, но не смел остановиться. Если погибнуть, то только так, не останавливаясь, не остывая, на грани исступления, чтобы не заметить… И вдруг что-то смутило вихрь всеобщего восторга. Гул, подобный барабанному, пробуждённый будто из-под земли, мерно подымался. Грелль не заметил, что вокруг стало совсем тихо. Ни единого движения на поляне, забросанной телами. Осторожно обходя их, подошёл к костру. Что же… игра окончена? Он победил? Яркое пламя выделяло очертания фигуры, что стояла рядом. Из-под краёв капюшона — улыбка застыла бездушной, чёрной полосой на белой маске лисы. О да. Ни на миг не возникло сомнений, кто перед ним. Грелль быстрым взглядом перечёл охотников с повязками на лицах: один, два, три. Все на местах. Недолго передохнув, они поочерёдно подняли луки. — Что остановился? Устал? — оскаленно ухмыльнулся Грелль. Только один останется, и никаких компромиссов. Никакого дружеского разделения победы. Последний, решающий танец. Или бой. Лис двинулся навстречу мягким, осторожным шагом зверя, готового к нападению. Точно в ритм нарастающему гулу, которым пульсировала земля. Грелль вытянул руки и, игриво отступая, поманил его. Внизу живота пылало чувство прелести своего молодого тела. На цыпочках ступал вокруг костра, вдруг замедлял шаг, чтобы стрельнуть глазами, дёрнуть плечом, с которого сползла рубашка. Пусть смотрит. Пусть подойдёт ближе. Он ведь хочет… Только бы не отвлечься. Не повернуться к нему спиной. Он не возлюбленный. Он враг. Соперник. Хищник, что откликается лишь на зов крови. Пульс, которым упруго бился воздух, стал чаще, сдавил виски. Будто сама Природа замирала в волнении. Лис крался следом. Терпеливый. Не терял голову и не собирался настигнуть в один прыжок. Он плавно пританцовывал, кружился, исчезал в темноте, чтобы возникнуть за спиной. Очаровывал, рассеивал внимание, изматывал. И что-то вспыхнуло в груди. Как вспыхнул костёр, устремив сокрушительную мощь огня в небо. Возбужденный вкусом крови на раскусанных губах, Грелль рванул на своего похитителя, как охотничий пёс рвётся на вороватого лесного зверя. Чтобы впиться в горло и обагрить капище его дрянной кровью. Но стрела за последнюю долю секунды пропорола воздух между ними, откинув в разные стороны. Тогда встали они и сошлись опять, более не разнятые. Сцепились в остервенелом круговороте пламени и ночи. В пробуждённом ритме, в котором двинулась Земля. Не уступая первенства. Не зная пощады. Чувствуя друг друга уже не телами, а чем-то большим. В едином и последнем желании уничтожить друг друга. И любить. С одинаковой страстью. Пределы сознания исчезли. Исчезла тяжесть гравитации, сменилась плотность структур. И непонятны стали прежние чувства. И вкусы, и запахи тоже. Любовь и ненависть не противолежали друг другу. Всё стало иначе. Здесь, в другом, ныне доступном измерении. В иной ткани мироздания, с которым мог говорить и которое мог слушать. Мог видеть воздух, каждую его молекулу. И трогать. Тела сделались тоньше, совсем прозрачные сгустки света. И так легко ласкали друг друга, стекаясь единой целой формой, стимулируя разом все точки, приносящие удовольствие, их было бесконечно много… — Прекрасная Королева! Владей мной, как владеешь всем сущим! Мы будем любить друг друга во имя тебя! Вечно. Вечно любить и убивать друг друга. Любить друг друга, как любим собственную смерть, о Королева!.. — в блаженном экстазе воскликал Грелль. Не губами — сердцем. Оно выражало дивные слова, которые не мог выразить разум.       Постепенно отделённый от возлюбленного тела, Грелль ощутил ногами землю. Но стоял он чрезвычайно легко, на кончиках пальцев. Стоит чуть оттолкнуться — и он парил, словно весил не больше пушинки. Окружало его пространство, полностью свободное от составляющих земного мира. И оно шептало, вторило биению сердца, отдавалось нескончаемым эхом: — Беги!.. Беги!.. Беги!.. Куда бежать? И скоро Грелль обомлел от понимания. Ушей достиг посторонний звук. Что-то двигалось на него. Как будто высоченная волна набрала силу и теперь неслась, на своём пути опустошая мир. Грелль сорвался с места. Бежал туда, куда звал голос. Вниз по холму, дальше, через лес, не ища тропинки, а напрямик, через колючие заросли, скорее, скорее… Мчался без устали и осторожности, видя в одном лишь бегстве спасение. По листьям зашуршали капли дождя. Спустя минуту ливень уже хлестал, словно брюхо неба, низко нависшее над лесом, вспороли бритвой. Обострённый слух в затишьях между раскатами грома чуял звук погони — загнанное, псовое дыхание. Враг неутомимо настигал. Не бежал — летел, отталкиваясь от кочек сильными ногами. Грелль оглянулся в спешке: не человек. Зверь. Снежно-белый лис со свирепо распушённым хвостом на отлёте и сверкающими зелёными огнями вместо глаз нёсся за ним. Нёсся, высветляемый сполохами молний. Грелль почти кубарем скатился под яр по скользким лопухам и вязкой от дождя земле. Болото. Знал, что там — зло. Там — погибель. Там — первобытный ужас, увязнув в котором, не вернёшься назад. Не остановился. Знал, что сможет. Глотнув побольше воздуха, бросился на другой берег. На тонкое изумрудное сияние, поднявшееся из гнилой, болотной мглы. Дикая боль пронзила грудь. Что-то, беспредельно острое, ледяное вошло внутрь. Грелль надорвался истошным криком, который тут же замёрз на распяленных челюстях. Замёрзло тело, изогнутое в прыжке. Замёрзло время. Ненадолго. Не допрыгнуть. Не успеть. Пролетев над болотом, зверь вцепился в холку зубами. Крепко. Чтобы не упустить. Чтобы не отняли. Вместе рухнули на другой берег, и сознание улетело в глубь бесконечности.