Тропа центауреи

Как ощущается ночь? Многие вспомнят ужасный холод выворачивающий душу наизнанку, красные бесчувственные руки, дрожащие пальцы, потрескавшиеся и облезшие губы. В их памяти возникнет тьма, острая, как разбитое стекло. Она будет следовать за ними попятам, даже если сорваться на бег. От нее не убежать, скрыться невозможно, кричать бесполезно. Как ощущается утро? Запутанные воздушные облака и ласки теплого солнышка через них. Россыпь рыжих веснушек на лице, длинные косы заплетенные мамой, вкус молочной каши на языке. Громкая трель только-только проснувшихся синиц и дроздов, набирающих в небе высоту. Как все ощущается с браслетами на руках? Ночь кажется мгновеньем, утро – вечностью, а жизнь – посредственностью. Не помню когда я последний раз видела темноту. Не ночную, нет. И не ту, что приходит, стоит прикрыть веки. Меня посещают сновидения, в то время как других всего на всего сны. Этот ночной мир столь же ярок, что и детские счастливые воспоминания. И я не жалуюсь, напротив. Не знаю как бы сложилась моя жизнь если бы ко мне не забредали таинственные гости. Просто в один момент понимаешь, что сны в отличие сновидений приходят по своему усмотрению. Сновидения же всегда остаются с тобой. Люди могут не видеть снов и каждую ночь ловить плетеным сачком черные тени. А я была лишена такого удовольствия. Редко проваливалась в темноту, не могла как прочие, пропустить ее сквозь пальцы, чувствуя, как она возвращается в общий поток. Этот день стал особенным по многим причинам. Но самое прекрасное, что случалось со мной за последнее время – это вновь обнять родную тьму. Врач бы со мной не согласился, поправил очки, съехавшие на переносицу, и сказал: «Вам бы мисс, отлежаться пару деньков. Больно нездоро́во вы выглядите». Но докторов рядом не было, а внутренний голос разума всегда можно заглушить. Утопать в черном омуте было слишком приятно, а возвращаться обратно не хотелось. Жаль, что спрашивать меня собирались. Резкий запах дуба и горячего шоколада заставил распахнуть глаза. Светлый потолок. Он был сложен из деревянных досок, некоторые из которых надломились, но пока еще держались в общем строю. Надеюсь на меня не свалиться какая-нибудь балка. Тогда, мое желание исполниться – я погружусь во тьму навеки. Грудь придавило что-то теплое, дышать трудно. Я подняла голову. На мне лежал Ник. Свернувшись калачиком, он дремал, иногда издавая трогательное поскуливание. Не удержавшись, погладила его между ушками. Кот фыркнул, но не проснулся. Поморщившись от резкой боли в затылке, поднялась на локтях. Под головой лежала обычная подушка набитая перьями. Не слишком удобная, но единственная на узкой кровати придвинутой плотно к стене. Повернув голову, я увидела небольшое приоткрытое окошко. Шторы, висевшие на карнизе, были раздвинуты. Они пропускали свет, и если приосмотреться становилось понятно, что их искусно сплетали из шелковых жемчужных нитей. — Мило, — сказала я вслух, совсем забыв, что могу находиться в незнакомом месте не одна. — Рад, что тебе понравилось. Я вздохнула. Зря надеялась, что волшебным образом перемещусь из леса к себе домой. А вот то, что я вновь увижу Ника (который и не Ник вовсе) было ожидаемо. Аккуратно переложив кота на кровать так, чтобы он продолжал видеть свои кошачьи сны, попыталась встать. Резкая боль обожгла ногу. Я с шумом втянула воздух в легкие и подавила срывающийся с губ стон. Как больно… Будто ногу прямо сейчас разрывают на ошметки мяса. Оглядев пострадавшую часть тела, выяснилось, что она перебинтована. Повязка полностью пропиталась кровью, но ничего критичного. Жить можно. Я подняла голову, чтобы осмотреть место своего пребывания и сделать кое-какие выводы. Первое, что бросилось в глаза – дом обжит. Чаще всего лесные хижины, выстроенные еще задолго до нашего рождения, остаются заброшенными навсегда. В них селятся разве что насекомые. Жуки, пауки, муравьи. В этом же доме, чувствовалась жизнь. Растопленный камин, сложенный из грубо отесанных светлых камней, дровница доверху забитая поленьями, каминная полка, уставленная устаревшими золотыми часами и баночками со свежими травами. Перед входом в жилище весел засушенный веник, чуть дальше стояла тяжелая чугунная ванна и ведра. В другой стороне комнаты маленькая импровизированная кухня. Печь почти на современный лад, устройство напоминающее холодильник, и столик светло-молочного оттенка, рядом с которым одиноко стоял стул на высоких тонких ножках. «Откуда в такой глуши электричество?», — подумала я, и заметила плетенное из веток бамбука кресло, в котором восседал мужчина не сводивший с меня настороженного взгляда. Его неестественно-яркие глаза завораживали и одновременно напрягали. Они были как огонь в камине, мне даже показалось, что я вижу в них отблески пламени. Ловчий, а именно им он и был, перематывал руку бинтом. На долю секунды я успела заметить свечение, но повязка сразу же скрыла его. Скорее всего никакого свечения не было – это все те же языки каминного пламени и мое разыгравшееся воображение. — Выспалась? — спросил он, и будто нехотя усмехнулся уголком губ. Проигнорировала вопрос, переняв привычку Криспина. Вряд ли он ждал от меня полноценного ответа. Вместо этого я начала рассматривать его. Тогда, в лесу, времени было не так много, зато теперь его навалом. Рыжие волосы, напоминающие обожженную медь, спускались к плечам. Суровый взгляд заставлял передернуть плечами. Острый подбородок, казалось, был задран настолько высоко, что даже облака не смогли бы до него дотянуться. Не помню, что говорили о нем по телевизору. Кроме леди Руби и лорда Тритона меня больше никто не интересовал. Про Луну вечно разливался соловьем Криспин, а леди Пегас являлась негласным лидером во Дворе Ловчих. — Почему Ник? Именно это имя? — мне правда было интересно. Про Оникса почти не писали в газетах, не затрагивали его личность в СМИ. Кем он был до того, как стал Ловчим? Про других тоже известно не так много, но их личности не скрыты в глуши леса в старой хижине пропахшей жженым деревом и шоколадом. Мужчина взял с каминной полки большую надколотую чашку, которую я не заметила, и сделал глоток. Затем прищурился и соизволил ответить: — Сокращение от Оникса. Ты настолько недогадливая? Вместо того чтобы испытать раздражение, я улыбнулась. Он нахмурился, на лбу появилась морщинка. Кажется моя улыбка ему не понравилась. — Плащ, — сказала, приглядываясь к старенькому потрепанному балахону, небрежно заброшенному на стул, — почти один в один как мой. Отличается только цветом. Если ты хотел стать незаметным, то выбрать имя являющееся сокращением твоего собственного не самый умный ход. — Не самый умный ход пытаться поставить на место одного из Ловчих, — его голос прозвучал отрывисто и резко. Я замолчала. Он был прав. Бессмысленно пытаться что-то донести до сильных мира сего. Ловчие настолько высоко взлетели на свой пьедестал, что спустить их оттуда невозможно. Их ставят чуть ли не наравне с Великим, посланники Солнца одаренные его милостью. Оникс пристально смотрел, будто ждал чего-то. Вариант упасть на колени и молить о прощении я отмела сразу. Не поможет, да и унижаться не особо хочется. Может извиниться? Но за что? За правду, которая так режет глаза? — Можно воды? — голос охрип. Мужчина удивленно взглянул на меня, но все же поднялся и налил чистой родниковой воды из стеклянного графина. — Так что ты забыла в лесу? — спросил он и я подавилась. Закашлялась, чуть ли не выворачивая себя наизнанку, а он даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь. Мы опять вернулись к этой теме? Он словно заведенный спрашивал об этом уже во второй раз. Ему не все равно? Или Ловчим уже совсем заняться нечем? Слишком мало бесов появлялось в последние дни… Стоило подумать про бесов, как кровь отлила от лица и стало неимоверно холодно, хотя жар камина продолжал отапливать дом. Я выразительно взглянула на вытянувшегося на кровати Ника и сказала: — Искала кота. — Как я и думал, — пробормотал он. — Часто сбегает? — Я его не держу на привязи, если ты об этом. — Не об этом, — Оникс хмыкнул и отошел, а вернулся с новой порцией шоколада. Может, это моя личная особенность встречать странных людей? Или я их как-то притягиваю? Как это вообще работает? С Криспином еще понятно, мы вместе трудимся на заводе, но увидеть вживую одного из Ловчих, особенно того, чья личность обрастает сплетнями и слухами… Думаю каждый житель Ипокриза мечтал бы сейчас оказаться на моем месте и я с удовольствием бы ему уступила. — Даже не спросишь откуда он у меня? — махнула рукой в сторону Ника. Оникс пожал плечами. — Если честно мне плевать. — А на мою прогулку по лесу, значит, не плевать? — Я вынужден писать отчет по каждому уничтоженному бесу, — раздраженно отозвался мужчина, — и ты в этом отчете обязана мелькнуть. Если я не напишу причину, Пэг выест мне весь мозг. — Было бы что выедать. — Что? — Что? — невинно повторила за ним. — Помоги встать, говорю, — протянула руку в его сторону. Он уставился на нее, словно на ядовитого ужа, и одарил тяжелым взглядом. — А самой никак? — Брезгуешь? — усмехнулась. — Нет, — ответил он не задумываясь, — помогаю людям только в крайних случаях. — В чем проблема просто помочь встать!? — разозлилась я. Браслеты налились холодом, пальцы дрогнули. «Нет, только не снова», — мелькнула последняя мысль. Рука медленно упала на колени, я сгорбилась и крепко зажмурилась. — Отвратительно. Услышала его, будто издалека, хотя Ловчий все еще стоял рядом. — Что, не нравится зрелище? — мой голос прозвучал, откровенно говоря, жалко. — Знаешь, почему все дети мечтают стать Ловчими? Не только из-за силы, славы, великой цели… Просто они видят, во что превратились их родители после того, как браслеты вросли в кожу. Они не хотят того же. Я с трудом, но поняла голову, чтобы посмотреть в глаза цвета медового янтаря. — А вам даже на десятую долю не представить, какова жизнь с постоянным подавлением эмоций и чувств. Оникс долго смотрел на меня. Его жесткое лицо разгладилось, маска превосходства сползла, и когда он заговорил, то его голос звучал нормально. Кажется, он впервые в жизни снизошел до обычных людей. — Я говорил о браслетах. Отвратительные штуки. Они ведь должны оберегать вас от превращения в бесов, а по итогу монстры все равно появляются. Бесполезные куски металла. Он только что высказал вслух то, о чем я боялась говорить. Именно так и обстояли дела в Ипокризе. Браслеты должны были защищать, но со своей задачей они не справлялись. Да, так и есть, пока существуют люди в мире найдется место и для бесов. — Ты не права, — вдруг сказал он. — Бывает, даже мы ничего не чувствуем. Только ваши браслеты просто подавляют, а мы перестаем ощущать эмоции полностью. Он замолчал, ненадолго погружаясь в неприятные думы. На его руке выступили синие вены, настолько сильно он сжимал кружку. — Да, — сказал Оникс, тряхнув волосами, приходя в себя, — это состояние проходит за пару часов, а если съесть или выпить что-нибудь сладкое, то намного быстрее. Но не говори, что я совсем не в состоянии тебя понять. — Неужели это задевает твои чувства? — тонко улыбнулась, наблюдая за реакцией Ловчего. Разозлится? Усмехнется? Отправит прогуляться к бесам? Не отправил. Мужчина посмотрел на меня тем самым особенным взглядом Ловчих, и сказал: — Это не соответствует истине.