Ради мира

— 4 — Увидеть принцессу снова, спустя почти полгода после отчужденного расставания в Ючжоу, было радостно и немного тревожно. В ее как будто безразличном взгляде больше не было гнева и желания мстить, в нем вообще ничего больше не отражалось, кроме, разве что, удивленного узнавания, промелькнувшего и исчезнувшего так быстро, что, будь он чуть менее внимателен, мог бы и не заметить. Должно быть, она вернулась в Чанъан после того, как раскрыла предательство Ван Цзюнько и с помощью гарнизонных войск предотвратила сдачу Ючжоу Ашилэ. Или ее вернули силой, — охотившийся за ней парень из дворцовых войск был достаточно упорным. Однако, Сун не верил, что та, кого он знал как Ли Шисы, могла так легко сдаться. Скорее, произошло одно из двух: ее планы поменялись, или что-то заставило принцессу отказаться от мести. «Да, я ненавижу того, кто уничтожил мою семью, но я все еще принадлежу Тан», — сказала она ему, отказываясь покинуть Ючжоу на произвол судьбы. Благополучие Тан. Было ли это причиной, или одной из причин, ее отказа от мести и согласия через договорный брак стать заложницей мира между Тан и каганатом? Что бы там ни было, Сун не собирался упускать возможность, велением неба свалившуюся ему прямо в руки, быть с ней вместе. В прошедшие месяцы он часто думал о Шисы, сожалея, что из-за противостояния Тан и Ашилэ не имел ни времени, ни права сблизиться с ней. Теперь это стало возможным. Он только надеялся, помня другие ее слова: «Ачжунь, не становись моим врагом», — что принцесса не возненавидит его за то, кем он был в действительности. В конце концов, она же согласилась на этот брак?! Собственные рассуждения о том, чтобы выделить принцессе отдельный шатер и забыть о ее существовании, теперь казались ему нелепыми. Еще ничего не было решено, а мысли тегина уже начали вращаться вокруг близости с Шисы, напрочь отключив его от происходящего на банкете. Убедить отца оказалось несложно, на него принцесса Юнхуа произвела благоприятное впечатление своим изяществом и спокойным поведением, довольно неожиданным для той, кому после роскоши дворца предстояло «изгнание в дикие степи». И, как только договор был подписан, оставалось лишь дождаться определенного придворным астрономом благоприятного дня. До предстоящей церемонии Сун не мог видеться с принцессой, тщательно упрятанной от посторонних взглядов где-то в глубинах дворцовых территорий. Отец распивал вино и развлекался с танскими женщинами вместе с несколькими своими приближенными и родовитыми чиновниками Тан, отряженными императором к услугам высокого гостя. Сун даже не знал, что вызывало у него большее отвращение — внешнее подобострастие чиновников, про себя наверняка осыпавших самого хана и весь род Ашилэ самой грязной бранью, или самодовольство отца, без зазрения совести творившего непристойности у всех на виду. Не было у тегина и желания участвовать в военных игрищах молодых воинов обеих сторон, устраиваемых каждый день, чтобы скрасить всем ожидание. Понаблюдав некоторое время и убедившись, что среди танской молодежи нет равных ему противников, Сун потерял к игрищам всякий интерес. Вместо этого, смиряя свое нетерпение, он незаметно выбирался из покоев, усиленно и безуспешно охраняемых имперской стражей, и уходил в город, чтобы встретиться с соглядатаями Ашилэ, внедренными им в столице Тан. Их донесения подтверждали его предположения. Еще два месяца назад Сун получил доклад о том, что Тан направил посольство в Западные степи, теперь же ему стало известно, что около месяца назад посланники с предложением местным родам содружества и военного союза были направлены также в Мобэй и в Монань, да только все переговоры затягивались. В сражениях у Цзинъяна Тан понес значительные потери, оголившие подступы к столице, в результате чего для обороны у реки Вэй были задействованы только войска Чанъаня. Тан испытывал катастрофический недостаток военных сил. Поэтому Ли Шимин согласился на унизительное соглашение с заключением брака, маскируя вынужденность своего решения стремлением к миру, и в то же время планируя укрепить боевую мощь Тан, в том числе за счет сторонних союзов. Что произойдет, когда он достигнет своей цели? Останется ли мирное соглашение в силе? Или будет отброшено Ли Шимином за ненадобностью, вместе с дочерью убитого им брата, исполнившей свою роль? Тегин не был наивным юношей, безоглядно верящим в чистоту помыслов власть имущих, потому не исключал никаких вариантов. Тем не менее, разговор с отцом о стараниях Тан заполучить союзников он решил отложить до возвращения в степи. Прежде следовало поговорить обо всем с Шисы. — 5 — Столкновение в узком переулке странным образом напомнило Суну о похожей нечаянной встрече летним днем после дворцового переворота, когда они еще не были знакомы. Только на этот раз Шисы налетела на него не потому, что оглядывалась, опасаясь преследования, а просто потому, что шла глубоко задумавшись и не обращала внимания на окружающее. Сун узнал ее моментально и успел ухватить за плечо, не давая упасть, но и это не привело ее в себя. Пробормотав вежливое извинение, принцесса попыталась обойти его, как неживую преграду. — Шисы?! — позвал Сун. Она вскинула на него взгляд, в котором странным образом совместились удивление, замешательство, подозрение и что-то похожее на страх. Не оставляя места сомнениям, Сун сжег за собою все мосты: — Или теперь следует называть тебя принцессой Юнхуа? Как вышло, что принцесса Юннин оказалась приемной дочерью убийцы своего отца? Он почти ожидал, что она сделает вид, будто не понимает, о чем он говорит. Но ей, похоже, не пришло и в голову что-то отрицать. Принцесса просто проигнорировала его вопрос, касающийся прошлого, а затем с не допускающей сомнений уверенностью ответила на вопросы о настоящем, разве что слегка ощетинившись, когда он назвал «настоящей» другую принцессу. Теперь Сун мог быть уверен, что ее, по крайней мере, не заставляли выйти за него силой. Остальное было не так важно, во всяком случае, на данный момент. Настроение Суна внезапно резко улучшилось. — Зови меня Сун, — сказал он в надежде, что принцесса, которая с непонятным интересом вглядывалась в его лицо, сделает ответный шаг навстречу. И она не обманула его ожиданий. Наконец улыбнувшись, она легко отозвалась с ощутимой гордостью в голосе: — Меня зовут Чангэ, и мне нравится мое имя. А потом, воспользовавшись его отговоркой, предложила показать ему Чанъань. Сун подозревал, что у принцессы, у его Чангэ, в Чанъане были какие-то свои планы, и едва ли предложение сделано всерьез. Однако, это был слишком хороший предлог, чтобы на несколько часов остаться рядом с ней и, может быть, серьезно и без досадных помех поговорить о будущем. Поэтому Сун согласился, еще не зная в тот момент, что до конца дня он будет представлен самому важному для принцессы человеку, услышит скрытую от мира историю, совершит поклоны, произнесет нерушимую клятву и получит благословение императора.