Ради мира

— 7 — Жители степей не устраивали поклонения умершим, хотя провожали их торжественно, украшали тела, клали рядом любимые вещи, оружие, если это были воины, и сжигали под общее ритуальное пение, которое должно было поддержать в пути идущего к богу Сириуса. А после хранили память об ушедших в глубине своих сердец. Конечно, Сун знал, что обычаи Центральных равнин отличаются от привычных ему степных, но прежде не задумывался об этом. Поэтому не сразу понял, с кем собиралась познакомить его Чангэ. Невозмутимо следуя за принцессой, пока она переходила от одного торговца к другому, выбирая сладости, он размышлял о том, кто за пределами дворца и по какой причине мог быть для нее настолько важен. И только после того, как они выбрались из людской толчеи и стали отдаляться от центра города, у него появилась догадка, перешедшая в уверенность, когда впереди открылся вид на расположенный на небольшой возвышенности скромный буддистский храм. Тегин взглянул на принцессу, ушедшую в свои мысли и за последние минуты не проронившую ни слова. Она смотрела в сторону храма с выражением глубокой печали, и глаза ее подозрительно блестели. Он снова переплел ее пальцы со своими, привлекая к себе внимание, и слегка сжал их, оказывая молчаливую поддержку. Чангэ подняла на него взгляд и слабо улыбнулась. Но даже так печаль не исчезла из ее глаз. — Здесь покоится моя мама, — тихо произнесла она. — Я хочу представить ей тебя. Суна неожиданно охватило волнение. Ему никогда не приходилось знакомиться с духами ушедших. Что случится, если он по незнанию сделает что-то не так? Если матушка принцессы не одобрит для своей дочери мужчину враждебного степного рода, многими в Тан называемого дикарями и варварами? Видимо, ему не удалось полностью скрыть мгновенное колебание души, потому что Чангэ мягко добавила: — Мама всегда ценила в людях честность и справедливость. Думаю, ты ей понравишься. Помедлив, но так и не найдя слов для ответа, Сун просто кивнул. На алтаре со статуей сидящего Будды, занимающем почти треть небольшого бокового помещения храма, горело около десятка свечей, стояла бронзовая поминальная табличка с золотой вязью посвящения, и перед ней — пара блюд со свежими фруктами на низком столике. Чангэ разложила рядом с фруктами принесенные ими сладости, зажгла три палочки благовоний, трижды поклонилась с ними в сторону поминальной таблички, а потом опустилась на колени перед алтарем, взглядом предлагая Суну присоединиться. — Прости, мама, я давно не приходила, — виновато заговорила она, глядя на табличку, когда Сун опустился рядом. — Дядя тревожится, когда я ухожу из дворца одна, а с ним вместе… я не могу, прости… На последних словах голос ее сорвался. Сун видел, как, опустив взгляд, Чангэ несколько раз сглотнула, возвращая самообладание, потом упрямо подняла подбородок и продолжила более уверенно: — Во всяком случае, сегодня я пришла не одна. Ты ведь помнишь о браке, который дедушка пообещал роду Ашилэ? Это соглашение долго откладывалось, но теперь наконец-то все решено, через два дня я выйду замуж… Пожалуйста, не сердись на дядю, я сама настояла на этом, и не буду жалеть о своем решении. Она повернулась лицом к Суну. — Это мой будущий супруг. Так получилось, что мы с ним уже встречались раньше. Он очень помог мне, когда… после тех событий. Я доверяю ему. Поэтому, мама, прошу тебя, прими его как моего мужа и благослови наш союз. Чангэ замолчала, еще несколько мгновений посмотрела на него и снова перевела взгляд на табличку. Сун последовал взглядом за ней, медленно прочел витиевато выполненную надпись: «Светлой душе госпожи Цзинь». Очевидно, теперь была его очередь говорить. — Госпожа, мое имя Ашилэ Сун, — приложив руку к сердцу в почтительном приветствии, как было заведено в степях, сказал он. Слова, произносимые с уважением, наполненные уверенностью, находились без труда и шли от самого сердца. — Хотя Чангэ была вынуждена на этот брак обстоятельствами, мы оба разделяем веру в то, что он поможет предотвратить войну и сохранить мир для наших народов. Я хочу надеяться, что ваша дочь сможет обрести в степи второй дом. Вам не нужно волноваться, госпожа. Я, Ашилэ Сун, обещаю, — он поднял перед собой ладони, сложенные в жесте нерушимой клятвы, — что буду заботиться о Чангэ, любить, уважать и защищать ее до конца жизни. Я не предам ее доверия. Помедлив, Сун низко, в пол, поклонился, еще раз и еще. Даже в степи нет большего знака почтения к ушедшим, чем троекратный поклон. Выпрямился, снова взглянул на немую табличку и повернулся к принцессе. Чангэ выглядела ошеломленной. — Что это было? — спросила она. — Что? — Сун недоуменно нахмурился. — Вот это, — она неумело воспроизвела жест. — Воин степей никогда не нарушит клятву богу Сириуса, — бесстрастно объяснил он. — Не хочу, чтобы твоя мама беспокоилась за тебя. И не хочу, чтобы ты сомневалась. Чангэ. Как бы ни повернулась жизнь, я не стану лгать тебе. И я сдержу свое обещание. Некоторое время принцесса изучающе смотрела на него (Сун невольно на мгновение задержал взгляд на снова прикушенной губе), прежде чем опять повернуться к поминальной табличке. — Ты слышала, что он сказал, мама. Не беспокойся. У меня все будет хорошо. Когда-нибудь мы с Суном навестим тебя снова. Сказав так, принцесса так же, как только что Сун, трижды поклонилась, и села более непринужденно, явно еще не собираясь возвращаться во дворец. Сун последовал ее примеру и тоже сел, скрестив ноги. — Ты примирилась с… со своим дядей? — помолчав, спросил он, вспоминая, как пылали гневом и ненавистью глаза принцессы полгода назад, и сравнивая это с тем, как спокойно она говорила о Ли Шимине несколько минут назад. — Больше не ненавидишь его? — Я знала не все, что тогда произошло, — ответила Чангэ, не отрывая взгляда от поминальной таблички своей мамы. — Понятия не имела о планах моего отца… О решении мамы… О том, что дядя не был ее убийцей… Она надолго замолчала, но Сун чувствовал, что она не закончила, и терпеливо ждал. — Сун. Ты был тогда в Чанъане, — задумчиво произнесла Чангэ наконец. — Собирал сведения, как и сегодня? Тебе, наверно, лучше меня известно, что тогда происходило. Сун кивнул. — Ли Цзяньчэн собирался убить Ли Шимина и захватить трон. — Да… Мама случайно узнала об этом. — Чангэ вздохнула. — Она предупредила дядю. Но не захотела жить дальше, будучи причиной гибели мужа… убила себя на глазах у дяди его же оружием. Сун вспомнил одобрительный, полный отеческого тепла взгляд Ли Шимина на Чангэ во время игры в цуцзюй и рискнул задать вопрос: — Твоя мама и Ли Шимин… были близки? — Не так, как ты думаешь, — покачала головой Чангэ, совершенно не возмущенная предположением. — Дядя спас маму во время одного из военных походов и привез ее в Чанъань. Они полюбили друг друга, но так сложилось, что мама стала женой моего отца. Между ними не было ничего предосудительного, они просто всегда тепло относились друг к другу, хоть и редко виделись. А ко мне дядя относился, как к родной дочери… Поэтому было так больно, когда я считала, что он убил ее своими руками. И до сих пор видеть его тяжело, ведь он не смог уберечь маму. — Поэтому ты решила стать невестой Ашилэ. Чтобы покинуть дворец, — понимающе заметил Сун. — И поэтому тоже. Но главное — моя сестра не такая, как я, ей на самом деле не выжить в степях. Сун накрыл ладонью ее сложенные на коленях руки. — Я рад, что это ты, Чангэ. Принцесса улыбнулась. — Я тоже рада, что это ты, Сун.