Ради мира

— 17 — Охотнее всего Сун остался бы с Чангэ в брачных покоях. Вместо этого, еще на несколько мгновений задержав взгляд на принцессе, с видимым облегчением вытянувшейся на постели и из последних сил старающейся держать глаза открытыми, он оставил свою невесту хлопотам служанок и вернулся в зал, где тем временем продолжался фарс под названием «свадебный пир», действо, подчиненное исключительно политическим целям. Кроме отца и императора (пока Сун отсутствовал, императрица тоже удалилась из зала) приглашены были лишь Шисинь Сыли, несколько приближенных к хану боевых командиров и избранные императором чиновники. Около полусотни воинов дворцовой стражи рассредоточились вдоль стен, настороженно наблюдая за происходящим, и Сун предполагал, что два десятка слуг, молодых и сильных, бесшумно разносящих еду и напитки, в обычное время также несли службу с оружием в руках. Ни младшая принцесса, явно оберегаемая от взглядов степных варваров, ни друг Чангэ, Вэй Шуюй, никто другой из младшего поколения на празднестве не присутствовал. Сун порадовался, что не привел своих друзей, пообещав им устроить свадебное пиршество для всего Соколиного войска по возвращении в степь. Лицо императора, со сдвинутыми бровями слушавшего наклонившегося к нему евнуха, просветлело при виде вернувшегося тегина. Наверно, он беспокоился за племянницу. Сун встретил его пронзительный взгляд, чуть наклонил голову, извиняясь за предыдущую сцену, и спокойно прошел к своему месту. — Сын, ты чего вернулся? — удивленно ухмыльнулся хан, смотря на него блестящими от обилия выпитого вина глазами. — Я думал, ты уже взялся объезжать кобылку. Сун внутренне поморщился. Отец не был сдержанным человеком и никогда не выбирал слов, тегин привык не обращать на это внимания, но грубое сравнение, высказанное достаточно громко, чтобы быть услышанным всеми присутствующими, покоробило его. Однако ответ его прозвучал почти равнодушно: — Ночь впереди. Принцессе не помешает прежде отдохнуть. Хан раскатисто рассмеялся и, подняв очередную чарку с вином, обратился к Ли Шимину: — Что скажешь, Ли, отличный у меня сын? Твоей приемной дочери несказанно повезло, ей достался такой понимающий муж. — Несомненно. Ашилэ Сун достоин всяческого уважения, — ответил император, поднимая в ответ свою чарку с неискренней улыбкой, за которой, казалось, скрывалось недосказанное «в отличие от своего приемного отца». Пустая похвала ударила по гордости тегина звонкой пощечиной, оставляя внутри неприятное ощущение совершенного предательства оттого, что мысленно он был не на стороне отца. — 18 — Чего-чего, а выдержки и терпения императору Тан было не занимать. Сун подозревал, что вместо вина тот пил чай, потому что даже через несколько часов, после всех опустошенных чарок, оставался трезв и внимателен. Он говорил с советниками, исчезавшими и снова появлявшимися в зале через какое-то время, отдавал какие-то распоряжения евнуху, при этом не пропускал ни одного тоста, и легко поддерживал разговор всякий раз, когда у хана возникало желание пообщаться с новым родственником. Оставаясь внешне невозмутимым, Сун наблюдал за Ли Шимином, но чувствовал при этом все нарастающее внутри нетерпение, которому в конце концов поддался, не дожидаясь официального завершения празднования, с помощью Шисинь Сыли, обладающего даром убеждать хана, не вызывая его гнева, уговорив отца, с каждой чаркой становящегося все более оживленным и готового пить хоть до рассвета, отдохнуть перед предстоящим наутро возвращением к основным войскам. Уход хана ознаменовал конец свадебного банкета, и, может быть, Суну только почудилось, что в глазах императора Тан при шумном прощании промелькнула благодарность. Вернуться в брачные покои Сун мог бы и один — он прекрасно ориентировался и без труда мог повторить однажды пройденный путь. Но на этот раз его сопровождали восемь вооруженных стражников. У дверей брачных покоев стражники перестроились так, чтобы перекрыть оба подхода, и застыли на месте. — Что, так и будете стоять здесь всю ночь? — спросил Сун ближайшего из них, не особо интересуясь ответом. — Приказ императора — охранять покой новобрачных, — по-военному четко ответил тот, не глядя на него. Сун равнодушно хмыкнул и шагнул в распахнутые служанками двери. Покои слабо освещались красноватым светом восьми бумажных фонарей, слабый дымок из курильницы наполнял помещение приятным сладковатым ароматом, а прежде забранный в сторону кисейный полог был опущен перед брачным ложем, на котором смутно угадывались очертания спящей принцессы. Сун неторопливо разделся, небрежно кидая одежду на стоящий возле стены резной сундук и, отведя полог, подошел к кровати. Чангэ не проснулась, когда он откинул пуховое покрывало и опустился рядом на ложе. Какое-то время тегин просто разглядывал ее: лицо, с которого, уступив место легкому румянцу, исчезла бледность, полусомкнутые мягкие губы, чуть подрагивающие во сне длинные ресницы, шелк аккуратно уложенных волос, чуть вздымающаяся при дыхании грудь, выступающая под тонким бледно-розовым одеянием. Она была прекрасна, его жена. Сун наклонился, накрыл губами ее губы, и ласково провел по ним языком, ощущая легкую сладость. — Сун… — открывая затуманенные сном глаза, выдохнула ему в губы Чангэ. — Я вернулся, принцесса. Тебе лучше? — негромко спросил он, не отстраняясь. — Да. Я… просто плохо спала… — попыталась она оправдаться, но он пресек эту попытку новым поцелуем. Казалось, Чангэ не была против. Во всяком случае, не пыталась сопротивляться, а вскоре и сама начала, пусть неуверенно, пробовать повторять его движения, не отрывая от Суна широко раскрытых глаз. Стоило ему ненадолго отвлечься от ее рта, чтобы легкими поцелуями коснуться век и небольшой родинки под правым глазом, как Чангэ ухватилась руками за его плечи и сама потянулась к нему, побуждая вернуться к прерванному поцелую. Сун последовал этому немому призыву и, продолжая ласкать языком и губами ее рот, очертил ладонью лицо принцессы, провел по нежной шее, спустился ниже, сквозь ткань оглаживая мягкие податливые груди с бусинами затвердевших сосков и дивясь мимолетно, как ей удавалось скрывать такое богатство под мужской одеждой. Возбуждение горячей волной накатило неожиданно, размывая границы, позволяя жажде обладания затмить доводы рассудка. Когда в представленной ему десять дней назад принцессе он узнал Шисы, его обычная сдержанность уже дала первую трещину. Теперь она и вовсе грозила развеяться прахом. Оторвавшись от Чангэ, Сун приподнялся на колени и обеими руками взялся за подол ее одеяния, намереваясь избавиться от этой преграды между ними. В то же мгновение маленькие, но удивительно крепкие руки принцессы вцепились в его локти, останавливая движение. Подняв глаза, Сун встретился с паникой во взгляде Чангэ, прикованном к недвусмысленному свидетельству его возбуждения, оттопыривающему ткань штанов. — Постой… Ачжунь… — еле слышно выдохнула принцесса. — Подожди… я… Чужое, придуманное имя и этот панический взгляд отрезвили лучше слов. Чангэ не готова была принять его, а то, что он принял за ответное желание, скорее всего было действием подмешанного в свадебное вино афродизиака, который, возможно, следовало благодарить и за его собственное неконтролируемое возбуждение. Не сдержав разочарованного рыка, Сун отпустил сжатую в руках ткань, рывком освободил руки, поднялся с кровати и, отойдя к сундуку, на котором лежала его одежда, долго стоял там, возвращая самообладание и решая, что делать дальше. Чангэ следила за ним, — спиной он чувствовал ее взгляд, — ничего не говоря. Давала время остыть? Или боялась, что накинется на нее? Наконец, с трудом усмиряя не желающее покидать тело возбуждение, — вскочить бы на коня и погнать его во весь опор, или помахать мечом для разрядки, но степи далеки, а меч дожидается его во дворе Сылинь, — Сун решил, что так будет даже лучше. Первый опыт для женщины болезненный, а впереди долгая дорога. И самому ему легче будет сдержаться, не познав близости. Подумав, он снова надел сброшенную прежде нижнюю рубаху и вернувшись к кровати, опустился рядом на пол, прислонившись к ней спиной. Довольно удобно, он спал и в худших условиях. Хотя едва ли удастся заснуть. — Прости, — тихо произнесла за его спиной принцесса. — Я просто… — Тебе не за что извиняться, Чангэ, — Сун обернулся к ней, стараясь ободрить взглядом. — У нас будет время узнать друг друга лучше, когда вернемся в лагерь Соколиного войска. — Может… вернешься в постель? На полу холодно. Он покачал головой. — Лучше нет, сегодня я не очень хорошо контролирую себя. Не переживай за меня. Поспи, завтра будет напряженный день. — 19 — О том, чтобы снова заснуть, не могло быть и речи. Восхитительно начавшаяся свадебная ночь была безнадежно испорчена и неизвестно, только ли она одна. Надо же было тегину начать стаскивать с меня рубашку, обнажая все мои «боевые» шрамы. Не то, чтобы я была тщеславной, — меня саму шрамы не волновали. Но в тот момент я вдруг подумала: что, если Сун посчитает их отвратительными? Чем обернется тогда его, судя по возбужденному мужскому достоинству, немалое желание? Насилием? Гневом? Безразличием? Захочет ли он когда-нибудь снова делить со мной постель? Или, как собирался сначала, отправит в другой шатер и забудет о моем существовании? Конечно, паниковать было глупо, и еще глупее — оставлять вопрос непроясненным. Только Сун, кажется, все неправильно понял, и теперь я никак не могла придумать, как снова вернуться к этой теме, не испортив все окончательно. Мой разочарованный вздох прозвучал слишком громко в ночной тишине. Сун повернул ко мне голову и мягко спросил: — В чем дело, принцесса? Не можешь уснуть? Ему, конечно же, тоже не спалось. Представляя себе его разочарование и неудовлетворенность, я не могла не восхищаться тем, как хорошо он владел собой. — Мгм. Сун, могли бы мы просто поговорить? — садясь в постели, спросила я. За разговором время пройдет быстрее, и кто знает, может, мне придет в голову какая-нибудь дельная мысль. — Помнишь, как в той охотничьей хижине. — Хорошо, — согласился он не задумываясь. — О чем ты хотела бы поговорить? — Ты много знаешь обо мне, а я о тебе — почти ничего. Расскажи о себе, тегин. Например… Кто твои родители, как ты стал приемным сыном хана? Он отвел от меня взгляд и не сразу начал рассказывать: — Моя мама родилась на Центральных равнинах, за Великой стеной. Ей едва исполнилось 14, когда во время одного из набегов их селение разграбили люди рода Ашилэ. Мужчин и стариков убили, а молодых женщин и детей увели в рабство… Мама приглянулась отцу, и он взял ее в свой шатер. — Несколько мгновений Сун смотрел перед собой остановившимся взглядом, потом качнул головой и продолжил: — Я никогда ее не видел. Она была слишком слабой, и не пережила родов. Другая рабыня, Айя, заменила мне мать. Если бы не ее забота, я ушел бы вслед за мамой… Когда мне исполнилось три года, и стало ясно, что я не умру, отец усыновил меня. — Почему усыновил? Ты же на самом деле его сын, — с недоумением переспросила я. Он посмотрел на меня с каким-то сложным выражением лица и отстраненно ответил: — По степным обычаям сын рабыни останется рабом, даже если его отец — Великий Хан. Но приемный сын хана будет принцем, даже если рожден от раба. Хотя, для жителей Центральных равнин, кажется, все обстоит иначе. Во всяком случае, катунь никогда не стеснялась называть меня «рабским отребьем», если отца не было поблизости. А что думаешь ты, принцесса? Я представила себе страх и отчаяние девушки, близкие люди которой были убиты, привычная жизнь разрушена в одно мгновение, а самой ей в полной безысходности только и осталось смириться с насилием. — Мне жаль твою маму, — ответила я совершенно искренне. — Я немного старше, чем была она, но моей сестре тоже 14, так что я вполне могу себе представить, что должна была чувствовать юная девушка, уведенная в неволю и, подобно многим другим, отданная на поругание… Мой голос едва заметно дрогнул. Если бы приемным сыном хана оказался кто-то другой, если бы я не доверяла Суну, — так ли уж отличалось бы мое положение в шатре тегина от положения бесправной рабыни? Или если бы Ашилэ настояли забрать Лэйянь — что стало бы с моей боязливой сестричкой? Сун развернулся ко мне, обхватил мои ладони своими, слегка сжал их и тихо произнес: — Чангэ. Я никогда не брал женщин силой, не был жесток с ними. Не бойся. Я не стану неволить тебя. Это был хороший момент для признания. — Я не боюсь тебя, Сун, — сказала я, глядя ему в глаза. — То, что произошло… думаю, ты неправильно понял. Говорят, мужчин шрамы украшают. У меня тоже есть такие шрамы, только вряд ли можно считать их украшением… Прости, наверно, мне следовало сказать об этом раньше. Он продолжал смотреть на меня, будто ожидая продолжения, прежде чем серьезно спросить: — Ты испугалась, что я увижу твои шрамы, и это меня оттолкнет? Я правильно понял? Я кивнула, неосознанно закусив губу.