Ради мира

— 36 — Полсотни лет назад, после смерти всеми уважаемого Тобо-хана, произошел раскол Тюркского каганата, и степи залихорадило стычками между кланами, жаждущими возвышения и власти. В конце концов это был Ашилэ Чуло, дед Яньли, кому удалось подмять под себя значительную часть мелких восточных кланов, утвердив таким образом основание Восточного каганата. Но на этом дело не завершилось, и еще долгие годы братья, сыновья и племянники Чуло-хана боролись между собой за власть, не чураясь даже предательства и убийств. Неудивительно, что у Яньли, детство которого проходило в подобной обстановке, подозрительность по отношению к окружающим стояла на первом месте. Тех, кому он доверял, можно было пересчитать по пальцам одной руки. И не было никого, кому бы он доверял безоговорочно. Включая собственного сына. Сун сохранял его доверие, потому что был прямодушным, никогда не лгал хану в лицо, не изворачивался и не пытался переложить вину на других, как это часто делал шад. И, если действительно был в чем-то виновен сам, или виновным оказывался кто-то из Соколиного войска, что случалось чрезвычайно редко, тегин беспрекословно принимал на себя ответственность и наказание. Однако, сын вырос своенравным и независимым, часто поступал вопреки его воле, хотя и не во вред роду Ашилэ или ему лично, что каждый раз настораживало и снова зарождало в душе хана сомнения и подозрения. Тегин Соколиного войска, одного из сильнейших в степи, пользовался славой и уважением. Пусть Сун был еще очень молод, но, реши он всерьез сместить отца и занять место кагана, хан не был уверен в исходе этой борьбы. Яньли не был глупцом, за его «взрывным и необузданным» характером, вводящим в заблуждение большинство людей, скрывались редкостное хладнокровие и расчетливость, благодаря которым он не позволял своей подозрительности побуждать его к поспешным действиям. Сун отличался проницательностью и разумностью суждений, так что обычно, получив возможность объясниться, он легко развеивал сомнения хана. Запоздало доставленное донесение о слабости танской армии и усилиях Тан по заключению военных союзов с западом на первый взгляд ничего нового в себе не несло. Личное появление Ли Шимина на поле боя у реки Вэй могло указывать как на превосходящие силы, так и на безмерную слабость противника, просто Яньли не желал рисковать жизнями тысяч воинов без полной уверенности, тем более что возможность превратить отступление в победу, забрав драгоценную дочь императора, была весьма соблазнительной. Но то, что Сун, встречавшийся со своими соглядатаями в Чанъане, умолчал о прекрасной возможности разрушить империю, не дожидаясь, пока она обретет союзников, и предпочел брачную связь с Тан победоносному сражению, вызвало у Яньли опасение, что тегин что-то замышляет за его спиной. Сразу вспомнились россказни шада, пытавшегося связать тегина и принцессу со своей неудачей в Ючжоу, на которые привыкший к его вечным выпадам против Суна хан поначалу не обратил особого внимания. Теперь его начали одолевать неприятные мысли о том, что Сун, не проявлявший интереса к женщинам, мог связаться с принцессой ради поддержки стоящей за ее плечами империи Тан. Была и еще одна беспокоящая Яньли мысль. Она касалась самой принцессы. Направляясь в стан Соколиного войска, хан принял решение серьезно обсудить ее с сыном, если тот сможет дать ему удовлетворительное объяснение своего поведения в Ючжоу и Чанъане. Сун встретил его с обычным спокойным достоинством, не проявив ни удивления, ни беспокойства по поводу неожиданного визита. Он не стал отрицать, что знал о слабости Тан. Были причины для умолчания, не связанные с принцессой. А ее он любит, это не преступление. Гнев хана постепенно сходил на нет, тревога в сердце улеглась. Ничто не изменилось, Сун был сдержан и рассудителен как всегда. Про себя Яньли уже дивился, почему ни разу всерьез не задумался о том, что сыну принцесса могла просто понравиться, когда эта самая принцесса бесстрашно шагнула в шатер. Она была очень бледна, хотя о своем прибытии возвестила сильным и звонким голосом. Взгляд ее метнулся по шатру и, остановившись на коленопреклоненном Суне, принял почти болезненное выражение. Не давая себе отчета в причине, хан спешно приказал Суну подняться, и, наблюдая безмолвный разговор взглядов, — вопросительный Суна, успокаивающий принцессы, — неожиданно для самого себя задал вопрос, все это время вертевшийся в голове: — Ты дочь Цзяньчэна? Принцесса едва заметно вздрогнула, на пару мгновений задержалась с ответом, все еще глядя на Суна, потом перевела взгляд на него и спокойно ответила: — Да, Ли Цзяньчэн был моим отцом. После этого она сделала несколько быстрых шагов вперед и села, почти упала, на разостланный в середине шатра ковер, низко опустив голову. Сун немедленно присел рядом, обхватил ее за плечи и привлек к себе. Спустя несколько мгновений, сделав глубокий вдох, принцесса подняла голову, сложила перед собой руки и, обращаясь к хану, произнесла: — Прошу прощения, отец, мне немного дурно, не могу стоять. — Какой я тебе… — начал Яньли, но тут же прервал себя. Она действительно выглядела нездоровой. Хан вопросительно посмотрел на Суна. — Принцесса три дня была без сознания, — пояснил тот. — Переутомилась в пути. Яньли хмыкнул, окидывая принцессу оценивающим взглядом. На обратном пути он видел ее издалека, она выглядела на удивление бодрой. Значит, не позволяла себе расслабляться, пока хватало сил. И сейчас, едва очнувшись, вскочила и прибежала, хотя едва на ногах держится. Совсем не так, как тридцать лет назад принцесса Ичэнь, которая, как говорили, не вылезала из экипажа на протяжении всего пути, а потом, с неприкрытым отвращением оглядев почтительно встречающих ее жителей Главного Шатра, ушла в приготовленный для нее шатер и на протяжении долгого времени почти не выходила из него, оправдываясь нездоровьем после перенесенного пути. Яньли, тогда еще мальчишка, запомнил тот первый, полный отвращения, взгляд высокомерной суйской принцессы на всю жизнь. Очень неохотно хан признался себе, что непохожесть принцессы Юнхва на юную катунь ему нравится. — Если больна, что делаешь здесь? — буркнул он, изображая недовольство. — Оставалась бы в постели. — Мне сказали, визит Великого Хана означает, что у тегина Суна неприятности, — без всякого смущения ответила принцесса, откидывая голову на плечо Суна. — Подумала, что если это из-за меня, будет лучше мне самой ответить. При этих словах легкая улыбка тронула губы Суна. Сердце хана кольнуло ревностью: последний раз он видел сына улыбающимся еще до того, как тот стал тегином. — И какие же неприятности могут быть у Суна из-за тебя? — прищурившись, поинтересовался Яньли. Она безмятежно пожала плечами. — Я не знаю за собой вины. Но ведь Великий Хан задал свой вопрос неспроста?.. Могу предположить, что раз шад приехал с вами, это как-то связано с Ючжоу? Яньли проследил, как шад поднял на принцессу необычно серьезный пристальный взгляд, и чуть нахмурился, будто пытался прочитать что-то на ее лице. Она тоже задержала на нем свой взгляд — к удивлению Яньли, мягкий и дружелюбный, — прежде чем вновь сосредоточить свое внимание на нем. — Полгода назад, — заговорила она, не дожидаясь вопросов, — я бежала из Чанъаня, переодевшись в мужскую одежду. Сун помог мне выбраться из города, и мы, не называя настоящих имен, познакомились немного ближе, поскольку наши пути несколько раз случайно пересекались вплоть до Ючжоу, где мы окончательно разошлись. — Почему Ючжоу? — спросил Яньли, предполагая ответ, но желая узнать, станет ли она скрывать правду. — Что ты там делала? — Пыталась привлечь войска и отомстить Ли Шимину за гибель моей семьи, — честно ответила принцесса. Хан заметил, как на мгновение напрягся и тут же снова расслабился Сун. Без сомнения, умный парень уже понял, чего он добивался своими вопросами. А вот следующие слова ненадолго задумавшейся принцессы оказались неожиданными не только для него. — Могу я узнать, — сосредоточенно глядя на него, спросила она, — из-за того, что мы вместе с Суном были в Ючжоу, Великий Хан подозревает тегина в сговоре с Тан или принцессу Юннин в желании использовать военную мощь Ашилэ для своей личной мести? Вы не доверяете сыну или переживаете за него? Сун закашлялся в неловкой попытке скрыть вырвавшийся у него против воли смешок. Принцесса повернула голову, вопросительно глядя на него, но он лишь отрицательно качнул головой, легко похлопал ее по плечу и устремил на хана веселый взгляд, призывающий восхититься его женщиной. Что Яньли и сделал. — Удивительная проницательность для юной девушки, — окончательно успокаиваясь, почти добродушно возвестил он, краем глаза ловя на себе ошарашенный взгляд шада. — Если я скажу, что и то, и другое? Можешь развеять мои сомнения? — Это непросто, — рассудительно сказала принцесса. — Я скажу правду, но как убедить вас доверять моим словам? Вы же совсем меня не знаете. — И в этих словах есть правда, — подтвердил Яньли. — Но я все же хочу услышать твой ответ. Она снова ненадолго задумалась, потом решительно кивнула и медленно заговорила, тщательно выговаривая слова: — Я — принцесса Тан. Благо Тан и его жителей для меня превыше личных чувств. Поэтому принцесса Юннин отказалась от мести Ли Шимину, поэтому принцесса Юнхва согласилась скрепить мирный договор своим браком с принцем Ашилэ. Даже знай я в Ючжоу настоящее имя своего знакомого, это не изменило бы того, что я не могла позволить Ашилэ захватить Ючжоу, как бы выгодно это ни было для моей мести. Даже если бы тегином был не Сун, я вышла бы за него, чтобы сохранить мир для Тан. — Она вдруг улыбнулась и добавила: — Хотя я счастлива, что это оказался Сун… Уверяю Великого Хана, что в моих мыслях и действиях не было и не будет злого умысла. Я надеюсь обрести в степи свой второй дом и жить в мире между нашими народами. — Ты ни слова не сказала в защиту Суна… — усмехнулся Яньли, когда она замолчала. — Нечего сказать? — Мы не говорили ни о делах Тан, ни об Ашилэ. Я считала, что мой знакомый просто от доброты сердца помогал случайно встреченному младшему выбраться из неприятных ситуаций. И мы не думали о новой встрече, когда наши пути разошлись. — А что скажешь ты, Сун? — Яньли перевел взгляд на сына, слушавшего принцессу с нечитаемым выражением лица. — Я знал, кто она, — бесстрастно ответил Сун, не скрывая от него взгляда. — Мог, но не хотел пользоваться этим. Кроме этого, мне нечего добавить, отец. И не в чем себя винить. Яньли смотрел на своего сына и его юную принцессу, — сильных, бесстрашных и уверенных друг в друге, — и впервые за всю жизнь испытывал сожаление, что среди множества женщин в его жизни не нашлось той, единственной, про которую он мог бы с гордостью сказать: «Я люблю ее».