Я в порядке

Клетка, ошейник, пять пуль в корпус, мучительные месяцы реабилитации — возможно, Олег действительно все это заслужил. Но когда Серый после растерянного «Но как ты?..» подается в его сторону, Олег отшагивает назад и захлопывает дверь. Потому что сердце делает испуганный кульбит в груди, а пальцы почти сводит от желания — необходимости — схватиться за скрытый плащом глок. Чего бы там Олег ни заслужил, подыхать не хочется. И все эти «У него нет оружия, он слаб, я в безопасности», «Он был не в себе, сейчас все иначе, я в безопасности», «Он никогда не причинит мне вреда осознанно, я в безопасности» нихуя не работают. Олег не чувствует себя в безопасности ни в первый день, когда Серый приходит в себя после транквилизаторов, которыми того обкололи федералы, ни в последующие. Оказалось куда сложнее, чем он предполагал. Умыкнуть Серого у всех из-под носа и вывезти в безопасное место было, как ни странно, самой простой частью, хоть почти полностью и опустошило все счета Олега. Помогали неохотно и втридорога: еще бы, с его-то нынешней репутацией в наемнических кругах мало кто решался с Олегом связываться. Настоящие проблемы начались, когда Олег понял, что с трудом может заставить себя открыть железную дверь и принести треклятый поднос с едой. Говорить с Серым — с Серым ли? — не хочется. Видеть — тоже. Не хочется даже заворачивать в ту часть коридора, которая ведет к «камере». — Олег, пожалуйста, выслушай меня, — просит Серый. Олег, как обычно, не отвечает. Ставит поднос, забирает туалетное ведро. — Зачем ты за мной вернулся? — спрашивает Серый с надрывом, когда он разворачивается к двери. Олег выходит молча. Потому что не хочется разговаривать. И потому что он, блядь, сам не знает. По ночам ему снится Венеция. А еще — как Серый проскальзывает в комнату, залезает под его одеяло, льнет и ластится, шепчет успевшее осточертеть «Прости-прости-прости», целует, а потом вдруг достает нож и перерезает Олегу глотку. Каждый раз Олег просыпается в таком диком ужасе, словно кошмар настиг впервые, а не преследует из ночи в ночь. Крик застревает в горле — вырывается лишь хрип. Заснуть после, как правило, не получается. Олег покупает сильное снотворное, но так и не решается выпить: если Серый каким-то образом выберется из «камеры»… То что? Убьет его спящим, серьезно? Олегу хочется рассмеяться над собственной паранойей, но правда в том, что он в самом деле не понимает, насколько подобный расклад реалистичен. Олег неоднократно изучает скудную папку материалов, добытых из итальянской тюрьмы, и сомнительное досье на психов-сектантов, забравших Серого в Сибирь, слушает, как тот колотит в закрытую дверь и зовет его, один раз даже почти решается зайти без подноса и не за ведром, а действительно поговорить, щелкает замком, но дверь не открывает. Стоит как дебил, пялится на свои пальцы, сжимающие дверную ручку, пытается успокоить бешено колотящееся сердце. Потом матерится, запирает обратно и уходит. Чего ожидать от нового Серого, Олег не знает, а узнавать методом проб и ошибок не хочется. Так не может продолжаться вечно — сколько еще он продержит Серого взаперти в этих поганых условиях? Олег накручивает себя до такой степени, что почти жалеет: лучше б он сдох в той ебаной клетке. Эта мысль даже не пугает. Олег принимает ее с тупой обреченностью. То, что он делает сейчас с обоими, — настоящее издевательство, и куда милосерднее пристрелить Серого, чем заставлять того выть по ту сторону закрытой двери. А следом пристрелить и себя. Последнее время Олег думает об этом непозволительно часто. Дни сливаются в однообразную тягучую хуйню, которую и жизнью-то назвать язык не поворачивается. Он не чувствует ничего, кроме тревоги и усталости. Кажется, еще немного — и Олег реально пустит пулю себе в башку. А потом Серый неожиданно затихает: перестает пытаться заговорить с ним, не подрывается с матраса, когда Олег заходит в «камеру». Просто лежит на боку и провожает Олега осмысленным, но почти безэмоциональным взглядом. Пиздец. Олега кроет неконтролируемой паникой. У Серого ДРИ — так написано в личном деле. С этим кусочком мозаики кое-что прояснилось, но особо меньше вопросов не стало. От ДРИ невозможно полностью избавиться, а значит, где-то внутри Серого всегда будет тот, кто нацепил на Олега ошейник. За короткий малодушный порыв оставить кого бы там ни было запертым в «камере» и больше никогда туда не заходить Олег ненавидит себя так остро и яро, что разбивает грязное зеркало над раковиной. Ничтожество, слабак, трус. Ставить свои страхи превыше здоровья Серого — отвратительно, но сделать с этим ничего не получается. Олег чувствует себя загнанным в угол и все чаще косится на сейф, в котором заперт глок. В один из разов Олег оставляет чистое ведро в углу комнаты и не уходит. Делает шаг по направлению к матрасу и пристально вглядывается в лежащего Серого. Тот приподнимает голову — Олег невольно сует руку в карман, в котором шприц с транквилизатором — и смотрит странным, нечитаемым взглядом. — Я в порядке, — тихо произносит Серый. Олега от этой фразы чуть не выворачивает наизнанку, картинка перед глазами начинает плыть, и он до боли сжимает в кулаке шприц, пытаясь взять себя в руки. — У руля все еще я. А того другого… — Серый опускает голову и прикрывает глаза. — Его больше нет. Ага, как же. Олег должен поверить на слово? После всего случившегося? Черта с два. Он даже не уверен, что это в самом деле Серый. — Я тебе не верю, — зачем-то отвечает он, хоть и не собирался. Наверное, потому что от разговоров с самим собой Олег скоро окончательно двинется. Серый смотрит тоскливо и устало. Бесцветно. Такой осунувшийся и измотанный, что страшно. — Я знаю. Олег столбенеет. Не получается ни сдвинуться с места, ни сделать полноценный вдох. Осознание бьет жестко, наотмашь: плевать, что за тварь живет у того в голове — его Серый все равно тоже там и страдает. Он держит Серого одного взаперти, без таблеток и терапии, не выпускает даже в туалет. На вопросы не отвечает, игнорирует все попытки Серого объясниться. «Зачем ты за мной вернулся?» — звенит в памяти. Действительно. Зачем? Чтобы мучать и наблюдать, как тот медленно угасает? Чтобы окончательно свести себя и Серого с ума? Олег, блядь, убьет их обоих, и только. Он медленно выдыхает и разжимает кулак, вытаскивает руку из кармана. Дышит на счет, пытается выровнять пульс. — Мы в Сирии, — спустя вечность выдавливает Олег. Каждое слово дается с трудом, и дело не только в поврежденных связках. — Но скоро поедем в другое место. Там тебе помогут. Нормально помогут. Лицо Серого искажает уродливая эмоция — не то страх, не то боль. — Ты сдашь меня в психушку? — тот садится на матрасе и обхватывает колени руками. Олега тянет рассмеяться: «Я, по-твоему, так заморочился с похищением, чтоб спустя месяц отдать тебя обратно властям?», но мускулы на лице застывают, даже губами шевельнуть не выходит. Серый правда испугался. Решил, что Олег… Пиздец. Господи, какой же пиздец. Олег сухо сглатывает и едва не морщится от фантомной горечи — от ненависти к себе и к ублюдской ситуации, в которой они оказались. — Нет. Конечно нет, — непослушными губами роняет он. — Но тебе помогут, я обещаю. Олег абсолютно не понимает как, но знает: не в Сирии, нет. Нужно двигать в Швейцарию, в штаты, в Европу — или где там сейчас можно раздобыть нормальных врачей? На какие деньги все это делать, Олег пока без понятия. И как теперь жить, когда в памяти намертво отпечаталась картинка дула пистолета и спокойное, почти довольное выражение лица Серого, спустившего курок, — тоже. Горечь во рту усиливается, становится почти невыносимой. Олег, чувствуя себя зверски опустошенным, выходит из «камеры» и запирает дверь.